Фомин Андрей Петрович. ЛЕВАЯ АНАЛИТИКА ИРРАЦИОНАЛЬНО-ЭТАТИСТСКОГО РЕШЕНИЯ ПРОБЛЕМЫ УПРАВЛЕНИЯ СОЦИОКУЛЬТУРНОЙ ДИНАМИКОЙ (ПО МАТЕРИАЛАМ КНИГИ G. SLUGA «КРИЗИС ХАЙДЕГГЕРА»)  

Фомин Андрей Петрович

доктор философских наук, доцент

свободный исследователь

Fomin Andrey Petrovich

Doctor of Philosophy, Associate Professor

Independent Researcher

E-mail:fortuna2005@yandex.ru

УДК – 130.2; 130.3; 321

 

ЛЕВАЯ АНАЛИТИКА ИРРАЦИОНАЛЬНО-ЭТАТИСТСКОГО РЕШЕНИЯ ПРОБЛЕМЫ УПРАВЛЕНИЯ СОЦИОКУЛЬТУРНОЙ ДИНАМИКОЙ

(ПО МАТЕРИАЛАМ КНИГИ G. SLUGA «КРИЗИС ХАЙДЕГГЕРА»)  

 

Аннотация: В статье поднимается проблема управления социокультуной динамикой как современного глобального вызова. Формулируется четыре варианта решения этой проблемы, сформировавшиеся к настоящему времени: рационально-либеральный, рационально-этатистский, иррационально-этатистский и иррационально-либеральный. На основе анализа книги G. Sluga «Кризис Хайдеггера» подвергается критике иррационально-этатистский вариант, в рамках которого сформировались философские корни идеологии нацизма.

 

Ключевые слова: идеология, философия, социокультурная динамика, рационализм, материализм, иррационализм, идеализм, иррационально-этатистский тип политической культуры, нацизм.

 

LEFT ANALYTICS OF THE IRRATIONAL-ETATIST SOLUTION TO THE PROBLEM OF MANAGING SOCIO-CULTURAL DYNAMICS (BASED ON THE BOOK «HEIDEGGER’S CRISIS» BY G. SLUGA)

 

Abstract: The article raises the problem of managing sociocultural dynamics as a modern global challenge. It formulates four solutions to this problem that have been developed to date: rational-liberal, rational-statist, irrational-statist, and irrational-liberal. Based on an analysis of G. Sluga’s book «Heidegger’s Crisis,» the irrational-statist solution is criticized, as it formed the philosophical roots of Nazi ideology.

 

Key words: ideology, philosophy, sociocultural dynamics, rationalism, materialism, irrationalism, idealism, irrational-statist type of political culture, nazism.

 

К. Маркс был не совсем прав, утверждая, что «Философы лишь различным образом объясняли мир». Философы Просвещения не только объясняли, но и принимали опосредованное участие в изменении мира, сформировав механистическую картину мира, подготовившую почву для победы индустриального общества над традиционным. Более того, и сама механистическая картина мира, родившаяся в физике, а вслед за нею и в других естественных науках, была детерминирована во многом политической идеологией, формируемой философами [6]. И вряд ли это делалось ими спонтанно, не целенаправленно, без понимания своей роли в истории. Такое опосредованное влияние философии на политику – это часть системной исторической работы общественного сознания, всех его форм, не только философии.

Однако призыв Маркса, прозвучавший в известных тезисах, вовсе не относился к философам: менять мир предстояло в наступающую новую эпоху вовсе не философам и не философии, которая в лице немецкой классики переживала свой конец. Менять мир предстояло политикам. Девятнадцатый век – это век политизации общественного сознания. Именно эта тенденция и была констатирована классиком как конец века философии («немецкой идеологии») и начало века практической политики и реальных социальных движений.

Кажется, философы этого не поняли. Создается впечатление, что идея сделать философию практической, действенной все более завладевала умами, а в двадцатом столетии сделалась для философов едва ли не основной сверхзадачей. Немецкие философы восприняли этот призыв буквально, ощущая себя адептами «новой онтологии», то есть вершителями судеб мира. Этот факт духовной жизни Европы и был констатирован Н. Гартманом в его докладе «Старая и новая онтология», сделанном на философском конгрессе в 1949 году [4], проходившем в Испании. И речь идет не о спекулятивных рассуждениях в рамках политической проблематики, вроде платоновского «Государства» или «Государя» Макиавелли. Речь идет о философских основаниях политических программ реальных политических партий, то есть о влиянии философии на политическую идеологию. Такая ангажированность философии политикой обусловлена была, надо думать, снижением роли религии в этой духовной работе. Но не только. Второй причиной, вероятно, стало ускорение социокультурной динамики, которое остро поставило вопрос об управлении этой самой динамикой. Джин социально-экономического прогресса, выпущенный буржуазными революциями, не хотел подчиняться тем, кто его выпустил, а обратно в бутылку залезать не хотел.

Двадцатый век дал три варианта решения задачи управления социокультуной динамикой и выхода из кризиса, четвертый формируется уже в двадцать первом веке: рационально-либеральный, рационально-этатистский, иррационально-этатистский и иррационально-либеральный [13]. Рационально-либеральный вариант был успешно реализован в США в рамках плана Рузвельта, а неуспешно – европейскими странами буржуазной демократии. Рационально-этатистский вариант был реализован в СССР как принципиально новый, социалистический путь индустриализации традиционного общества. Третий вариант, иррационально-этатистский, был реализован в нацистской Германии. Четвертый вариант, иррационально-либеральный, формируется сегодня и обозначается такими терминами, как «постгуманизм» или «трансгуманизм»; его политическую сущность иногда обозначают термином «либерал-фашизм». Антигуманное содержание этого четвертого варианта решения задачи управления социокультурной динамикой хорошо раскрыто в современной философской аналитике, однако условия недопущения этого варианта «развития», на наш взгляд, раскрыты недостаточно. Актуальным, поэтому, является выявление связи третьего варианта с четвертым и исследование сущности третьего варианта – ирраицонально-этатистского. То есть – выявления философских корней политической идеологии нацизма.

Экономические и социально-политические корни нацизма вскрыты в огромной критической литературе у нас и за рубежом (см., например: [8]; [10] и др.). Картина, вроде бы, ясна: исторически зрелая, имеющая развитую как материальную, так и духовную культуру, немецкая нация, униженная условиями Версальского мира, сумела после поражения организоваться и выдвинуть лидеров как слева, так и справа; крупный каптал Европы и США, имея перед глазами яркий пример Советской России, финансово и организационно поддержал правых, которые и пришли к власти демократическим путем; левое политическое поле было зачищено и установился тоталитарный фашистский режим, выведший Германию из мирового кризиса путем милитаризации промышленности. Но дальше «проект» дал сбой: «сумасшедший ефрейтор» все испортил и вздумал воевать со всем миром, забыв, кто его вскормил и привел к власти. Фашистская Германия была разгромлена, демократия восстановилась, Европа освободилась от тоталитаризма и …. вновь воюет с нами под тем же флагом, а идеология нацизма на пороге реванша. Не значит ли это, что у этой идеологии есть более глубокие, не только социально-экономические или психологические, но и философские корни?

Термин «тоталитаризм», введенный для обозначения сущности политического режима Третьего Рейха, сужает ее, эту сущность, до рамок социальной психологии, сводя проблему к вопросу власти меньшинства над большинством, отношений лидера и массы, толпы. Открытым остается вопрос: как демос превращается в охлос, народ – в толпу; при каких условиях институализированная система общественного сознания начинает руководствоваться не логикой ума, чувств и образов, отражающих объективные социальные отношения, а иллюзиями, фэйками, симулякрами? Как общество, нация перестает понимать действительность и рождает проекты-монстры. При каких условиях, как, какие социальные мечты рождают политических чудовищ?

На социально-психологическом уровне анализа, впрочем, тоже можно кое-что заметить. Например – разницу в подходах. В России уже в XIX веке поднимался вопрос о недопущении условий, при которых человек теряет критический взгляд на действительность и впадает в своего рода гипноз, сон [9]. В то же время европейские социологи (См., напр.: [13]; [7]) на заре рождения социологии вообще не видели в этом вопросе проблемы, считая подражание основным социальным законом, а деление общества на лидеров и массу нормальным. Ситуация изменилась в двадцатом веке, когда социально-психологические корни тоталитаризма стали предметом исследования. Примером может служить работа Т. Адорно [1] «Авторитарная личность» (1950). На малой, но вполне репрезентативной выборке он сделал вывод: среди населения США велик процент авторитаризма, а это, по его убеждениям, является предпосылкой фашизма. Вывод, как мы видим, устарел и сегодня не может считаться истинным: идеология нацизма поддерживается вполне себе демократическими странами, а страны «авторитарные», напротив, нацизм не поддерживают.

Казалось бы, евромарксисты Франкфуртской школы, отказавшись от «экономического детерминизма» и сконцентрировавшись как раз на феноменах сознания, должны были докопаться до философских корней нацизма. Однако, этого, увы, не произошло. Игнорируя нацизм как идеологию, они анализировали исключительно фашизм как политическую систему насилия меньшинства над большинством. Так, авторы «Диалектики Просвещения», доказывая тоталитарность Просвещения, утверждали: «Просвещение отказало себе в собственном самоосуществлении. Взяв под надзор все единичное, оно предоставило непостигнутому целому свободу наносить, в качестве власти над вещами, ответный удар по бытию и сознанию людей» [17, Стр. 59], однако постичь это самое целое так и не смогли, защищая, как это и положено рационально-либеральной политической культуре, единичное, то есть индивида и страшась «…изолированию в принудительно управляемой коллективности» [там же, Стр. 54] больше, чем чего-либо другого. Авторы именно в этом целом видят главную причину тоталитаризма и фашизма. Образ Левиафана постоянно витает перед взором философов либерально-рациональной политической культуры, что говорит лишь о фетишизации ими государства как социального института. А философские корни «регрессии масс» [там же, Стр. 53] и положения, когда «Изворотливое самосохранение для верхов представляет собой борьбу за фашистскую власть, а для индивидов – приспособление к бесправию любой ценой» [там же, Стр.116], они видели в формализации разума и тоталитарности позитивистской науки: «Но тоталитарный порядок полностью восстанавливает в своих правах калькулирующее мышление и основывается на науке как таковой» [там же, Стр. 111]. В результате и сам «разум был окончательно функционализирован учрежденным буржуазным порядком» [там же, Стр.114]. Их вывод куда как радикален: «империализм, это самое ужасающее обличие рацио» [там же, Стр.114]. Что бы сказали они сегодня, в эпоху формирования либерал-фашизма на базе новых технологий манипуляции сознанием? Это ли не торжество иррационализма, а вовсе не рацио, «калькулирующего разума», тоталитарности которого они так боялись?

Более того, левая аналитика «культурного марксизма» позже вполне себе вписалась в постмодерн, а сегодня, по-прежнему от имени левых, вполне успешно работает на идеологию глобализма. П. Дж. Бьюкинен [3] прямо связывает политику демократической партии США с философией Франкфуртской школы, а Д. Трамп в дебатах назвал своего оппонента К. Харис марксистской, что, конечно, не соответствует действительности. Так же, как не является марксистом и «левый» индус и мусульманин Мамдани, избранный мэром Нью-Йорка.

Изымая из политического режима фашизма идеологию нацизма, мы, тем самым, перестаем понимать исторический факт духовного национального единства немецкого народа в тот момент. Дело обстоит не так, что плохое, циничное нацистское меньшинство узурпировало власть и мечтало о господстве над народом. Дело обстоит иначе: это целый народ во всей его социальной и возрастной иерархии безудержно рвался к господству и к роли рабовладельца, мечтая о рабах и бесплатной земле. Такие социально-политические монстры не рождаются без хороших зерен и удобренной почвы. Зернами для реализации такой чудовищной социальной программы, какой является нацизм, и являются те самые созданные профессиональными идеологами симулякры, фантазмы, идеологемы, на которых базируется политическая программа, рождающая монстров. Хотя не философы являются причиной тектонических социальных сдвигов, но без такой предварительной идеологической подготовки эти сдвиги не совершаются, а идеологически не подготовленные социальные проекты схлопываются. Об актуальности такого исследования Ханс Слуга пишет: «Создается впечатление, что история национал-социализма и судьба философии в нем не поддаются философскому анализу. Только некоторые упертые марксисты осчастливили нас своими рассказами о том периоде…. осталось только одно долгое, зловещее молчание по вопросам, которые должны были иметь   большее значение, чем все остальные» [11, Стр.334].

На Западе к анализу философских истоков нацизма относились весьма осторожно; примером можно считать книгу В. Бимеля о М. Хайдеггере (1973) [2]: не правильно усматривать прямую связь философии Хайдеггера с идеологией нацизма, но игнорировать эту связь тоже нельзя; автор же как раз игнорирует. Более удачный анализ немецкой философии 20-40-х годов XX столетия и ее связи с политикой того времени мы встречаем в книге Г. Слуги «Кризис Хайдеггера» [11]. Слуга подчеркивает, что все немецкие философы тех лет позиционируют себя как идеалисты и считают главным своим врагом материализм, который, по их словам, и привел Европу и мир к кризису духа, к падению духовности. Философский материализм как главный идейный враг немецкого идеализма представлен двумя течениями: европейским позитивизмом и американским прагматизмом с одной стороны и советским марксизмом с диалектическим материализмом как его философским основанием – с другой. Именно они, как считали немецкие философы времен Веймарской республики, довели Европу и мир до духовного кризиса человечества, лишив человека его духовной сущности.

Дальше происходит гениальная интеллектуальная операция, анализ которой еще предстоит специалистам. Советский марксизм был объявлен с порога еврейско-большевистским проектом. Аргументы просты: Маркс – еврей, среди большевиков много евреев, идея первичности экономики и вторичности духа (надстройка какая-то!) – идея еврейская, меркантильная. Советскому марксизму была, таким образом, просто объявлена война на уничтожение, без всяких философских дискуссий. Американский прагматизм с его школой бихевиоризма также выводится ими за рамки философской дискуссии, поскольку делает предметом исследования поведение, считая человека дрессированным животным, а это претит немцу-идеалисту, борцу духа. Американский прагматизм немецкие философы просто презрительно игнорируют. А вот с европейским позитивизмом вступают в серьезную полемику. Человек в позитивизме изучается экспериментально-опытной наукой, как тело; душа, психика – функция тела; как нематериальная сущность душа отрицается, ибо не в мозгу же она живет. И немецкие философы противопоставляют материализму великую школу немецкого идеализма, объявляя себя борцами духа.

В критике капитализма и его философского оснащения – европейского позитивизма и американского прагматизма – немецкие философы были не так уж неправы. Сегодня мы нередко слышим справедливые обвинения в бездуховности западного общества потребления. Механистическому (вульгарному) материализму и плоскому прагматизму немецкие философы противопоставляют идеализм, объявляя себя борцами духа. Немецкой нации действительно было чем гордиться; история навек оставит в памяти человечества имена многих великих немцев, перечислить которых не хватит статьи. Это касается и философии. Однако немецкая идеалистическая философия дала миру две разные ветви. Одна из них – классическая немецкая философия, представленная такими именами, как И. Кант, И.Г. Фихте, Ф.В.Й. Шеллинг и ее вершина – Г.В.Ф. Гегель. Мощная немецкая школа кантианства, пишет Слуга, в 20-е годы была быстро выхолощена и приспособлена к современным политическим тенденциям довольно легко: кантианский трансцендентализм позволял создать «науку» об объективных ценностях, носителем которых является нация. Пришелся ко двору и Фихте, первым в пору наполеоновских войн заговоривший о немцах как о единой нации, призывая к единению и сопротивлению. Шеллинг тоже писал, что в истории объективно никогда не действуем мы, а действует нечто другое как бы посредством нас, действует не индивидуум, а род, а «История в целом есть продолжающееся, постепенно обнаруживающее себя откровение абсолюта» [18, Стр.465]. Его объединяющий принцип тождества – это рациональная диалектика, допускающая интуицию. Неоднозначен и Гегель: при желании, его диалектика гражданского общества и государства вполне может быть положена в основу тоталитаризма, что позже некоторыми аналитиками и делалось. Однако, мистическая, иррациональная трактовка гегелевского Мирового Духа не выдерживает критики, будучи абсолютно не совместима со всей его философской системой и его диалектическим методом, абсолютно лишенным мистики. Великий рационалистический немецкий идеализм в целом не стал опорой для нацистской идеологии, а был лишь частично выхолощен философами.

В своей идейной борьбе с материализмом, пишет Слуга, немецкие философы начала XX века опирались на другую ветвь немецкого идеализма – иррационализм. Гениальные работы А. Шопенгауэра и Ф. Ницше – не оппозиция разуму, а его глубокое бессознательное, которое должно было быть выпущено в сферу человеческого духа, в общественное сознание. Философский иррационализм, как и вся философия, включая и религиозную философию, все это, конечно, и есть сам Разум, Мировой Дух по Гегелю, его модусы. Сегодня философы даже говорят о разных типах рациональности и, в связи с этим, о разных ипостасях Разума, что не лишено своей логики. И именно общественное сознание в системности его форм, сфер и школ и есть тот Разум, что мы называем духовной культурой.

Эта системность духовной культуры была в Германии 20-30-х годов нарушена непримиримой войной идеализма против материализма с одной стороны, и такой же непримиримой войной иррационализма против рационализма (позитивизма) – с другой. И именно в атмосфере господства европейского вульгарного, механистического материализма должен был произойти этот всплеск иррационализма. Остается удивляться, как авторы «Диалектики Просвещения» этого не заметили, утверждая, что: «Иррационализм, проявляющий себя в свойственных ему ничтожных реконструкциях, чрезвычайно далек от того, чтобы оказать индустриальному рацио реальное сопротивление» [17, Стр.116]. Иррационализм не только оказал сопротивление позитивистскому рацио, а подчинил его себе в политической идеологии. Рождение же на его основе философской мистики и политической мистификации – явление возможное, но не обязательно закономерное. Для всходов недостаточно зерен, нужна почва и удобрение. Почвой стала социально-экономическая ситуация. А удобрением – господство позитивизма, породившее, по словам Э. Фромма, экзистенциальный страх как закономерный социальный результат механистической картины мира: «Человек, освободившийся от пут средневековой общинной жизни, страшился новой свободы, превратившей его в изолированный атом. Он нашел прибежище в новом идолопоклонстве крови и почве, к самым очевидным формам которого относятся национализм и расизм» [14, Стр. 474]. С.Г. Кара-Мурза, приводя эту цитату, подчеркивает: «Именно попыткой вырваться из этого страха индивида объясняет Э. Фромм культурную катастрофу Запада в ХХ веке» [6, Стр.18].

На благоприятной социально-экономической почве гениальная немецкая философская школа идеалистического иррационализма, удобренная господством позитивизма (вульгарного материализма), дает свои плоды, которые и легли в основу политической идеологии нацизма. Миссия «нацистской революции», как считали немецкие философы, – «преодоление ложного духа прагматизма и материализма» [11, Стр. 229]. Корень, из которого затем вырастает нацизм – это воинствующий философский иррационалистический идеализм, объявивший непримиримую войну философскому материализму и позитивистскому рационализму. Не с объявления ли непримиримой идейной войны начинается любое социальное чудовище?

В этой идейной войне немецкими философами Мартином Хайдеггером, Николаем Гартманом, Эрнстом Криком, Альфредом Бомлером, математиком Оскаром Иоахимом Беккером, Бруно Баухом, Максом Вундтом и многими другими и были вырыты передовые окопы, которые и объединили философию и политику, породив на уровне политической идеологии программу-мостра. Это, как пишет Слуга, четыре фундаментальных принципа, четыре философских категории, которые были иррационализированы и мистифицированы: кризис, нация, лидерство и порядок.

Кризис. Факт кризиса старой европейской культуры под натиском индустриальной цивилизации был констатирован уже О. Шпенглером [20], который вообще не видел здесь проблемы для немцев, считая такой ход истории неизбежным и даже желательным, что и было им сказано в книге «Пруссачество и социализм» [19], являвшейся дополнением к «Закату Европы». Но в конце 20-х годов весь западный мир поразил кризис не культурный, а социально-экономический и политический. Рациональный выход из кризиса был реализован в США планом Ф. Рузвельта, а также в Советской России – исторически новым, мобилизационным типом индустриализации традиционного общества под идеологией марксизма.

Принципиально иначе на кризис смотрели в Веймарской Республике. Немецкими философами-идеалистами сама категория «кризис» была мистифицирвана: корни кризиса как социального явления были смещены в архаику, в исторические глубины племенного бытия. В мутных водах доисторической архаики и была выловлена нужная рыба – идея якобы изначального, природного противостояния рас, крови. В этом извечном противостоянии, в этой войне бытие «неправильных» рас и ведет к мировому кризису, в то время, как «правильные» расы призваны спасать мир от кризиса. Категория кризиса была превращена в идеологему, в инструмент манипуляции, служащий вполне конкретным политическим целям сплочения нации для узко-групповых целей, которые без такого сплочения не могли быть достигнуты. Сама категория «кризис» становится мистическим символом, через который рассматривается все социальное бытие Германии: Европа и мир в целом в кризисе, надо спасать человечество от кризиса. Слуга пишет: «Германское понятие кризиса…было не эмпирической идеей, ожидающей подтверждения, а регулятивным идеалом, a priori, который структурировал восприятие мира теми, кто оказался в его тисках. Он определял их философское мышление, а также их политическую активность» [11, Стр.97-98], «В результате понятие кризиса стало чем-то таким, что могло играть двойственную роль политического символа и философской идеи» [11, Стр.101].

Нация. Но такой же мистификации подвергся и второй принцип – нации. Слуга обращает внимание на тот факт, что немецкие идеалисты здесь не были первыми: «В начале Первой Мировой Войны разгорелось идеологическое, а также милитаристское противостояние, в котором приняли участие интеллектуалы из всех враждующих стран. Патриотический подъем побудил их всех описывать конфликт… как борьбу между различными непримиримыми культурами» [11, Стр.109]. Тогда же, то есть еще до Первой мировой войны, утвердилась идея «немецкости» (Germanness). Слуга приводит ряд цитат и ссылается на многие имена: «Нигде патриотические эмоции не были так сильны, как в Германии, и нигде ранее аполитичная интеллигенция не проявляла себя с такой силой в националистической риторике» [11, Стр.110]. Автор цитирует слова Альфреда Вебера, младшего брата знаменитого социолога Макса Вебера: «Слава Богу, что мы немцы – единственная нация, к которой человек хотел бы принадлежать сегодня, даже если бы он не был рожден в этой стране» (Alfred Weber, Gedanken zur deutschen Sendung. Berlin: S. Fischer, 1915; цит. по: [11, Стр.110-111]). Но эту «войну всех против всех» на глобальном уровне в начале века еще трактовали рационально, понимая, что воюют за территории и ресурсы. Так, гораздо позже, у С. Хантингтона положение в мире будет характеризоваться как «племенной конфликт в глобальном масштабе» [16, Стр.350], но у него это – борьба за ресурсы и нефть [там же, с. 442], то есть это все же рационально объяснимо. И немецкие интеллектуалы начала XX века связывали идею «немецкости» еще не с биологией и генетикой, а с мощным культурным наследием Германии. И немецкой нации (не путать с национальностью!) было и есть чем гордиться.

В 20-е годы дискурс изменился. В результате подмены смысла понятия «нация» с социально-политического на биологический стала возможна та же архаизация: понятие нации неразрывно связывалось с понятием расы и крови. В тех же темных водах архаики была выловлена и такая рыбка, как идея исключительности немецкой нации: немецкая нация – это древняя, «срединная нация», следовательно, на ней лежит миссия спасти Европу и мир от кризиса. Отсюда, пишет автор, несокрушимая «вера нацистов в то, что время, в которое они действовали, было решающим историческим моментом» [11, Стр.104]. А задача немецкой нации – доказать свою исключительность в борьбе. Отсюда – мощный пафос понятия бытия у М. Хайдеггера [15], а также его идея национальной миссии: «неизбежным является возложение на себя нашей нацией, находящейся в центре западного мира, исторической миссии по предотвращению опасности затмения мира» (цит. по: [11, Стр.47]).

Лидерство. Рационально, проблема лидерства в социологии и политологии – это проблема рекрутирования элит; рациональные механизмы рекрутирования элит – это гильдийский (СССР) и антрепренерский (страны бурж. демократии); также существуют два механизма смены элит: чередование элиты и контр-элиты в многопартийной системе во время выборов высшего эшелона власти и внутрипартийная чистка элиты в однопартийной системе, примером чего являются репрессии 1937 года в СССР.

Иррациональное решение проблемы лидерства было реализовано в нацистской Германии путем мистификации самой категории лидерства. Для этого принцип лидерства связали с концепцией ценностей, развиваемой рядом немецких философов того периода. Ценностям в этой концепции придавалось объективное значение, ценности онтологизировались наподобие платоновского мира идей. Субъектом – носителем таких «объективных» ценностей объявлялась архаизированная нация, понимаемая биологически. Слуга ссылается на Гартмана: «…смысл миру всегда придавали целые нации, а не отдельные личности. Во все времена и для всех людей, — сказал он [Гартман], — ценным является то, что согласуется с живым духом сообщества… Индивид связан с национальным духом, к которому он принадлежит, и истинное понимание заключается в том, чтобы понять, что это за дух» (курсив наш) [11, Стр.226-227]. В этих словах Гартмана нет ничего, с чем мы не могли бы согласиться. И мы вполне согласны с философами и социальными психологами, оппонирующими западному индивидуализму. Но с переносом философской категории в практическую политику встает вопрос вполне практический: кто же должен «понять, что это за дух»? Рациональный подход состоит в том, что понимание духа нации (как бы ее не трактовать) есть сложный и долгий исторический процесс самосознания народа, нации (не путать с национальностью!) через систему общественного сознания, через диалог школ и течений. Дух народа, нации выкристаллизовывается в истории постепенно и только как результат напряженной культурной работы. В этой исторической работе принимают участие все формы общественного сознания: и наука, и религия, и искусство, и мораль, и право, и философия, и политическое сознание. Это системная работа. Немецкие же философы того времени возложили права и обязанности по пониманию духа нации на лидера, сделав, тем самым, фигуру политического лидера, фюрера сакральной. Сакральный принцип фюреризма (лидерства) лег в основу всей иерархии социума и стал основанием для следующего принципа – порядка.

Порядок. Принцип порядка закономерно вытекал из предыдущих трех принципов: национальный лидер организует нацию для ее миссии и формирует порядок, благодаря которому нация спасает Европу и мир от кризиса. Теперь нам легко понять дух работы О. Шпенглера «Пруссачество и социализм», в которой автор видит неразрывную связь социализма как справедливого социального устройства с прусской страстью к порядку и иерархии. Этот манипулятивный прием соединения в одном флаконе двух принципиально не соединимых сущностей в то время удался на славу; и даже сегодня многие не понимают, что «национал-социализм» – это симулякр, деревянное железо, что у нацизма и социализма нет никаких общих философских корней. Философские корни нацизма – иррационализм и идеализм, а философские корни социализма (коммунизма) – диалектический (не позитивистский!) материализм.

Указанные выше четыре принципа были взяты a priori, абстрактно, на веру, как аксиомы, а механизм формирования идеологии, родившейся на этом основании, не анализировался и не обосновывался. Г. Слуга пишет: они «никогда критически не рассматривали приемы и концепции, с помощью которых осуществляли переход от философии к политике» [11, Стр.349]. То есть политические программы-монстры рождаются в условиях нарушения системности в работе общественного сознания и отсутствии методологии как формы аналитической, научной и моральной рефлексии собственных оснований.

Ясно, что форма сегодняшнего нацизма какая-то иная: нет униженной и желающей реванша нации; у нации, откровенно взявшей на вооружение идеологию нацизма, нет достаточного для такого проекта культурного бекграунда; нет основного врага нацизма – большевиков и коммунистической России; капитализм же неожиданно (для кого?) из врага нацизма превратился в друга и спонсора. Но схожесть социальных монстров, рождаемых старым и новым нацизмом, заставляет думать, что интеллектуальные зерна тут схожи. Анализ этих зерен поможет выяснить, на каких духовных основаниях выстраивается сегодняшняя идеология нацизма, по-прежнему остающегося привлекательным для масс, не смотря на отрицательный исторический опыт.

Как показали исследования в области истории и философии науки ([5] и др.), взаимоотношения между идеологией и наукой, идеологией и религией, религией и наукой не так просты, как некоторым хотелось бы. По крайней мере, не считается уже истинным утверждение, что там, где наука, там нет идеологии и наоборот; или утверждения о несовместимости религии и науки, религии и идеологии.  Кара-Мурза пишет: «Говоря о методологическом взаимодействии науки и идеологии в наши дни, отметим здесь лишь тот факт, что одной из причин кризиса идеологий является очень медленное освоение тех новых моделей, метафор и способов описания, которые предоставляет наука с системным видением природы, человека и общества – наука, преодолевающая как механистическую картину мира, так и связанную с ней методологию» [6, Стр.54] (курсив наш).

В частности, исходя из вышесказанного мы можем сделать вывод, что человеконенавистнические, деструктивные социальные проекты (политические монстры) могут быть результатом системных сбоев в целостности общественного сознания как институализированной социальной системы. Такой сбой в середине XX века произошел в результате опоры политиков в сложный, критический момент истории (социально-экономический и политический кризис) на ограниченное в своем содержании основание – философский идеализм и иррационализм; другие философские основания (рационализм классической немецкой идеалистической философии, диалектический материализм и даже неоспоримые достижения позитивизма и прагматизма) не только были проигнорированы, но им была объявлена война на уничтожение. Сложная, целостная, исторически формирующаяся структура духовной культуры в виде системных связей форм и уровней общественного сознания была грубо разрушена и подчинена узко-групповым интересам меньшинства, далеким и от прогресса (как бы его не трактовать), и от культурного содержания исторического процесса. Как писали авторы «Диалектики Просвещения»: «понятие родины противостоит мифу, который фашисты хотели бы лживо перелицевать в родину» [17, Стр. 101]. Эту же ошибку совершают сегодня наши братья по ту сторону фронта, заменяя мифом понятие Родины. Для нас сегодня, в условиях СВО, важно понимать психологию нашего врага, опираясь на рациональный анализ, а не только на веру и чувства.

 

Список литературы

1. Адорно Т. Исследование авторитарной личности. Под общей редакцией д. филос. н. В. П. Култыгина. М.: Серебряные нити, 2001. -416 с.
2. Бимель В. Мартин Хайдеггер сам свидетельствующий о себе и о своей жизни (с приложением фотодокументов и иллюстраций). Перевод с немецкого. Пермь: Урал LTD, 1998. -288с.
3. Бьюкинен П. Дж. Смерть Запада: пер. с англ. А. Башкирова. Издательство ACT, 2003. -444с.
4. Гартман Н. Старая и новая онтология // Онтология. Тексты философии. Учебное пособие для вузов. Ред.-сост. В. Кузнецов. М.: Академический проект; Фонд «Мир», 2012. -363с. Стр.49-51.
5. Иванов В.Г., Лезгина М.Л. Горизонты науки XXI века. Этюды философии науки: Монография. М.: 2007. -415с.
6. Кара-Мурза С.Г. Идеология и мать её наука. (Серия: Тропы практического разума.) — М.: Алгоритм, 2002.  URL: https://royallib.com/book/karamurza_sergey/ideologiya_i_mat_ee_nauka.html
7. Лебон Г. Психология народов и масс. СПб.,1995. -311с.
8. Мельников Д.Е., Черная Л.Б. Империя смерти: Аппарат насилия в нацистской Германии. 1933 – 1945. М.: Политиздат, 1988. -414с.
9. Михайловский Н.К. Герои и толпа (1882). Научные письма (К вопросу о героях и толпе) (1884). Еще о героях (1891). Еще о толпе (1893) // Полное собрание сочинений Н.К. Михайловского. Том второй. Изд. четвертое. СПб.,1907. -886 стр.
10. Подборка научной литературы о пропаганде нацизма в Германии с 1920-х по 1940-е годы // URL: https://vk.com/wall-102556536_613?ysclid=mgpcygblny58774714
11. Слуга Г. Кризис Хайдеггера. Пер. с англ. В.В. Целищева. М.: Канон+РООИ «Реабилитация», 2025. -352с. (Из-во Гарвардского ун-та, 1993).
12. Тард Г. Общественное мнение и толпа. М.,1902. -201с.
13. Фомин А.П. Идеи к морфологии политической культуры // Коммуникативные стратегии информационного общества. Труды XI Международной научно-теоретической конференции. 25-26 октября 2019 года. С-Пб.: ПОЛИТЕХ-ПРЕСС, 2019. -506с. Стр. 8-17.
14. Фромм Э. Пути из больного общества // Проблема человека в западной философии. М.: Прогресс. 1988. Стр. 443-482.
15. Хайдеггер М. Бытие и время. Перевод с нем. и примеч. В. В. Бибихина. М.: Ad Marginem, 1997. -451с.
16. Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. Пер. с анг. Т. Велимеева. М.: изд. АСТ, 2015. -640с.
17. Хоркхаймер М., Адорно Т. Диалектика Просвещения. Философские фрагменты. Пер. с нем. М. Кузнецова. М.,СПб.: 1997.
18. Шеллинг Ф.В.Й. Система трансцендентального идеализма // Шеллинг Ф.В.Й. Сочинения в двух томах. Т.1. М.,1987. Стр. 227-489.
19. Шпенглер О. Пруссачество и социализм. М.: Праксис. 2002. -162с.
20. Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. Т.1. Гештальт и действительность. М.: «Мысль»,1993. -663с.

 

Авторская справка

Фомин Андрей Петрович, доктор философских наук, доцент, свободный исследователь, Ленинградская область, г. Волхов, ул. Молодежная, д.19, кв. 8. E-mail: fortuna2005@yandex.ru Сайт: www.fominap.ru