Иваненков Сергей Петрович
Главный редактор журнала «Credo new»
доктор философских наук,
профессор
S.P. Ivanenkov
Editor-in-chief of the magazine «Credo new»
Doctor of Philosophy, Professor
E-mail: credonew@yandex.ru
УДК-378
О самом важном
Есть только миг между прошлым и будущим, Именно он называется Жизнь.
Юность. Часть 1
Аннотация: В статье содержатся воспоминания о первом этапе юности в жизни автора. Учёбе и жизни в городе Жуковка, а позднее в городе Брянске. Автор вспоминает процесс обучения в Брянском строительном техникуме, о тех преподавателях техникума, которые оказали на него большое влияние в выборе дальнейшего пути развития и образования. Жизни в общежитии в Брянске, работе на стройке каменщиком в Брянске. О первой семье и отношениях с родственниками. Автор описывает события, в которых он принимал непосредственное участие, когда находился на этапе своей юности. Выражает своё субъективное мнение по поводу тех далеких событий и отношений.
Ключевые слова: воспоминания, Брянский строительный техникум, преподаватели техникума, оказавшие влияние на развитие автора, выбор, путь развития, образование.
ABOUT THE MOST IMPORTANT
Youth. Part 1
Abstract: The article contains memories of the first stage of youthful life. Studying and living in the town of Zhukovka, and later in the city of Bryansk. The author recalls the process of studying at the Bryansk Construction College, about those teachers of the college who had a great influence on him in choosing a further path of development and education. Living in a dormitory in Bryansk, working at a construction site as a bricklayer in Bryansk. About the first family and relations with relatives. The author describes the events in which he was directly involved when he was in his youth. He expresses his subjective opinion about those distant events and relationships.
Keywords: memories, Bryansk Construction College, college teachers who influenced the author’s development, choice, path of development, education.
Если как-то подводить черту воспоминаниям про детство, то можно сказать, что биологический возраст здесь не главный показатель. Можно и нужно отметить две качественные характеристики детства: первая – это игра как основная характеристика типа деятельности всех детей, в том числе и меня; и вторая – реальная вера в собственное бессмертие. Я жил, играя в разные игры, и реально действовал, как человек бессмертный. Между тем, фактически процедурой перехода от детства в юность у меня стало, наверное, вступление в комсомол (ВЛКСМ).
Когда мне предложили вступить в комсомол в первый раз в 14 лет, то я отказался, сказав, что я не достоин такой высокой чести быть комсомольцем. Я действительно тогда считал именно так, ибо для меня настоящими комсомольцами были герои гражданской и Великой Отечественной войны. Я никак не мог сравнить себя с этими героями. Когда же через полгода стали вступать в комсомол мои одноклассники, совсем не задумывавшиеся о том, похожи или нет они на героев, то я понял, что не прав. Надо вступать в комсомол, чтобы в новых условиях нашей жизни творить историю, принимая посильное участие в грандиозных проектах, которые в это время реализовывались по всей нашей стране – СССР!
Я продолжал учиться в 7 и 8 классе без особых проблем. Учеба мне давалась легко, но я как-то потерял к ней внутренний интерес. Одна спортивная мотивация получения отличных и хороших оценок уже не работала. Так я постепенно скатился от отличника до хорошиста, но меня это мало волновало.
Где-то в 7 классе я начал вести свой первый дневник (он не сохранился). Написанное там помню смутно, но одну фразу запомнил: «Я люблю Свету Хенкину». Над этим, прочитав мой дневник, смеялись мои мать и сестра, чем, как я теперь понимаю, нанесли мне глубокую психологическую травму. Я уничтожил свой первый дневник и решил вести записи специально придуманным собственным шифром. Все свои дневники, написанные этим шифром, я значительно позже самолично расшифровал и уже передал в Оренбургский архив. Записи, сделанные в 8 классе, я тоже уничтожил. Что там было написано, я сейчас не помню, но в 8 классе я как-то резко перестал обожать Свету Хенкину, и мое внимание переключилось на Наташу Гришину.
Пока вспомнил – очень важный и актуальный вопрос – отношение к евреям. Присутствовал ли антисемитизм на верхнем уровне власти, я сказать не могу, поскольку не был туда вхож и не имел доступа к информации. Но на бытовом уровне, скорее всего, все мы были воспитаны в духе советского интернационализма и никогда не делили людей на своих и врагов по национальности. Как я уже писал, я был долгое время неравнодушен к Свете Хенкиной – она была еврейка; 2 года со мной за одной партой сидела Света Ерёмина – о том, что она еврейка, я узнал только много лет спустя, когда она со всей семьей переехала в Израиль; про одноклассника Олега Степунина я узнал, что он еврей, только когда он погиб в Афганистане; о своей долгой дружбе с соседями по дому Якубовичами, я тоже уже писал. Так что, пожалуй, я с детства был интернационалистом.
Первый качественный скачок в моей жизни произошел, когда я поступил в Брянский строительный техникум. Мое желание быть строителем не было спонтанным и необдуманным. Как минимум 3 года до поступления в техникум я хотел быть именно строителем. И, конечно же, мое поступление в строительный техникум радикальным образом изменило мою жизнь. Хорошо помню, как мы с сестрой Леной радовались моему поступлению в техникум и ее поступлению в музыкальное училище в Брянске. Так что я вступил в «самостоятельную жизнь» в сентябре 1972 года, когда мне не было еще и 16 лет.
Еще одним важнейшим событием, которое существенным образом сказалось на моей личной жизни, была нелепая смерть моего друга Игоря Иванютина (Гарика) на «картошке». Прощание с Гариком было для меня потрясением. Помню, как я рыдал, но не возле его гроба, а выбежав из комнаты, где он лежал мертвый. Меня потом долго отпаивали валерьянкой и корвалолом взрослые женщины, пришедшие проститься с Игорем. Эта смерть затронула меня до глубины души, и я решил, что буду вести дневник в виде писем Гарику. Наверное, лет пять я вел его в такой форме, и эти мои письма были попыткой общения с другом. Как оказалось, у меня среди живых не было таких близких людей, с которыми я мог бы поделиться переживаниями, чувствами, эмоциями.
Этими двумя событиями – поступлением в Брянский строительный техникум и смертью Гарика, можно сказать, закрылась дверь в детство и прошлую жизнь. Навсегда. Так, наверное, закончилось моё детство, и началась юность.
Первые полгода учебы в техникуме мне не давали места в общежитии, и я был вынужден ездить из Жуковки в Брянск на первой электричке, которая уходила из Жуковки уже в 6 часов утра. Моему удивлению не было конца, когда я обнаружил, что вагоны электрички Жуковка – Брянск чуть ли не под завязку были заполнены студентами и работающими в Брянске. Так вот живешь и не подозреваешь, что твои ровесники и молодежь чуть старше уже годами ездят из Жуковки в Брянск на учебу и работу. Сестра Лена тоже моталась, хотя и реже, в Брянск в училище со своей виолончелью. Ездить на электричке каждый день было утомительным занятием, поэтому сестра стала подыскивать себе жилье в Брянске. Подходящий вариант для неё нашелся достаточно быстро. С ней на одном курсе по классу скрипки обучалась Качкова Лена. Её бабушка – баба Валя – сдавала комнаты и этим жила. Правда, для сестры Лены у неё не нашлось свободного помещения, и она предложила ей жить с ней в одной комнате, где у нее стояла дополнительная кровать. Сестра согласилась. Чуть позже сестра уговорила бабу Валю принять на постой и меня. Для меня в той же комнате, в которой уже проживали баба Валя и моя сестра Лена, поставили раскладушку. Изначально было ясно, что это временный вариант, он продлился всего 3 месяца, а в январе 1973 года мне дали место в общежитии строительного техникума.
Самостоятельная жизнь в общежитии, вне родительской семьи, потребовала от меня новых навыков, которых у меня до той поры не было. К тому же пришлось завести кое-какую посуду – чайник, сковородку, кастрюлю, хотя мы пользовались ею весьма редко, потому что питались, в основном, в столовой совсем рядом с техникумом.
По-крупному в жизни в общежитии пришлось столкнуться с двумя проблемами – внутренней и внешней, и обе решались (в конечном итоге) силой. Внутренней была проблема дежурства по комнате. Главное в дежурстве было мытье полов. Со мной в комнате жил Володя Черенков. Он редко ночевал в комнате, так как жил близко от Брянска в поселке Белые берега и часто уезжал туда. Когда же приходил его день, он исправно дежурил по комнате. Кроме Володи, с нами в комнате проживали два парня со специальности ПГС (промышленное и гражданское строительство). Первый – Лёня (фамилию не помню) – был нормальным парнем и соседом, и в свое дежурство выполнял обязанности без нареканий. А вот второй – совсем не помню ни его фамилии, ни имени, – считал себя очень крутым и от дежурства отмахивался. Не смотря на то, что он был, можно сказать, «качком», я, тем не менее, решил поставить его на место. Слов моих он не воспринял, а потом стал демонстрировать свою физическую силу. Пришлось мне вступить с ним в рукопашное сражение. Во время нашей разборки ни Володи, ни Алексея в комнате не было. Может, поэтому парень сначала полез в бутылку, но потом согласился на боевую ничью. После этого «разговора по душам» он стал дежурить по комнате, как положено. Больше к этому вопросу мы не возвращались и прожили дружно более года.
Внешняя проблема – это городские хулиганы, регулярно приходившие в общежитие «трясти с нас деньги». Как только они появлялись ватагой, сигнал об их появлении мигом разлетался по общежитию, и мы дружно запирались в своих комнатах, где часа полтора сидели тише воды. Но хитрые налетчики иногда покидали общагу и устраивали засаду на отдельных ребят за углом общежития. Пару раз в такую западню попадал и я, что заставило меня выработать свою тактику боя. Я выходил из западни по-мужски: оценивал окружавших меня хулиганов, находил среди них «слабое звено», первым наносил ему удар в скулу или в нос, затем стремительно прорывался сквозь их кольцо и убегал. Так как я в это время вместе с Володей Черенковым занимался бегом в секции общества «Динамо», то для меня такой забег не был чем-то сверхъестественным, скорее, обычной тренировкой на полтора километра. А вот для хулиганов, которым явно был чужд здоровый образ жизни, это было не по силам. Эту же тактику боя я использовал и чуть позже, когда зимними вечерами провожал домой будущую жену Лену Качкову.
Однажды пацаны из соседнего дома тоже захотели научить меня жизни «по понятиям». Проделав тот же финт, я убежал от них до троллейбуса. Правда, по дороге я потерял шапку, но Лена достаточно просто мне её вернула, ибо хорошо знала, кто именно устроил засаду на меня. В их планы совсем не входили не только статья за «хулиганство», но и более тяжкая – за «грабеж». Так что на следующий день моя шапка оказалась у меня на голове.
Таким образом, жизнь в Брянске потребовала от меня быть всегда в хорошей физической форме. Я поддерживал её занятиями в секции по бегу, а также самостоятельными занятиями с гантелями и гирями. Чуть позже моя хорошая физическая форма пригодилась мне при устройстве на работу каменщиком. Там, при прохождении специальной медицинской комиссии, вопросов ко мне по физической форме не было.
Примерно в январе 1973 года, после 1 семестра (а может, и после второй четверти, не помню), я стал старостой своей группы, так как взрослый парень (после армии), Анатолий Свиридов, не явился продолжать обучение ни в нашей группе, ни вообще в техникуме. Выбор администрации пал на меня, так как я был отличником. Так что можно сказать, что мое рвение на учебном поприще было оценено предложением, а фактически назначением меня на должность старосты группы.
Я пробыл старостой группы полтора года. За это время я развернул широкую и глубокую кампанию за хорошую учебу членов нашей группы, а те, кто не хочет или не может учиться, должны были добровольно покинуть стены нашего техникума. По моей инициативе было отчислено 8 человек, «которые мешали нам учиться». Я проводил свое решение через собрание группы, при этом все желающие могли свободно высказаться как «за», так и «против» дальнейшего обучения тех ребят, которых я предлагал к отчислению.
Надо прямо сказать, что администрация техникума (Стрельцов – декан нашего факультета «Строительных машин и оборудования» и Дудкин –директор техникума) поддерживали мою борьбу за хорошую учебу, не только самого, но и всей нашей группы. На начальном этапе меня очень поддерживала и наш классный руководитель–куратор курса Людмила Михайловна Филимонова. Но вскоре они посчитали, что я слишком завышаю требования, и начались определенные санкции уже против меня. В этих условиях мне очень помог комсорг группы Володя Черенков.
Особенно сильно мне в память врезался случай с Володей Седовым (кличка Седой). Он участвовал в коллективной драке вне стен техникума, и, по версии следователя, нанес телесные повреждения одному из участников этой потасовки. Сам Володя Седов свою вину отрицал, но суд приговорил его к двум годам колонии. Его уже забрали, когда наша инициативная группа – я как староста, Володя Черенков и Коля Ножов (представитель группы) – добилась, чтобы нас принял областной прокурор. До сих пор поражаюсь нашему «нахальству», но прокурор нас принял. Секретарша предупредила, что у нас всего 10 минут. Мы отдали прокурору наше письменное прошение об амнистии (или освобождении) Володи, которое подписала вся наша группа. Прокурор быстро посмотрел наш рукописный документ, отложил его в сторону и обратился только ко мне: «А вы можете поручиться, что Седов действительно не совершал этого проступка и что в дальнейшем за ним никаких противоправных действий больше никогда не будет?» Я не ожидал такого вопроса, но быстро сориентировался и сказал: «Да, я готов поручиться!» Прокурор ответил: «Хорошо, мы подумаем. Можете идти» Через две недели Седов, стриженный «налысо», пришел на занятия в техникум. Мы дружно поздравляли его с обретением свободы! Однако за этот короткий период он уже успел нахвататься тюремной «романтики». Вокруг него стала формироваться криминальная атмосфера. Допустить ее развития я не мог! Я пытался поговорить с ним по душам, но он упорно избегал меня. Тогда я вновь собрал собрание группы с вопросом об отчислении Седова Владимира из техникума. Собрание было бурным, но большинство поддержало меня, и мы обратились к руководству техникума об его отчислении.
Через несколько лет я случайно встретил Владимира в городе, он узнал меня. Мы поговорили, и он сказал, что не держит обиду на меня, работает и думает о восстановлении в техникуме на заочное отделение. Кроме того, сказал, что благодарен мне за то, что в свое время я вытащил его из колонии. На всю жизнь я запомнил эту историю, так как в трудную минуту взял на себя ответственность за судьбу человека, он тоже оценил это и долго был благодарен. И для меня, и для него это была экзистенциальная ситуация, но тогда я еще таких мудреных слов не знал.
Кроме Володи Черенкова, в группе я всегда мог опираться на Витю Барабанова, он поддерживал меня во всех сложных ситуациях. Особенно его поддержка пригодилось мне в ситуации конфликта с Обложиным. Это был полубандит, который остался на второй год и попал в нашу группу в результате восстановления на учебу. Он принес с собой криминальную культуру и культ силы, а чуть позже получил 8 лет колонии за разбой. Мне предстояло противостоять ему, как это было и при других разборках. Но здесь Витя Барабанов вовремя предупредил меня, чтобы я не верил ни одному слову Обложина. Предложение сойтись один на один он не выполнит и притащит с собой кучу дружков со второго Брянска. Поэтому я, поняв, что это будет групповым избиением меня одного, под благовидным предлогом отчисления из техникума за драку отказался вступить с ним в силовой поединок.
Сейчас, через столько лет, я понимаю, что хотя тогда мог этого и не осознавать, но моя борьба на всех фронтах за справедливость была борьбой за мою личность, ибо я не мог поступиться принципами справедливости. Как сказал тогда Витя Барабанов (неточная цитата, по памяти): «Сергей Иваненков – это образец для всех нас, и через некоторое время мы будем гордиться тем, что учились с ним в одной группе и в одном техникуме»
Можно сказать, что учеба в техникуме и проживание в общежитии были для меня определенным этапом в социализации. Я все больше и больше приучался жить самостоятельной (можно сказать, взрослой) жизнью. Родители были очень далеко, да и как-то я не имел желания обращаться к ним в жизненных ситуациях; школьные друзья тоже отошли на задний план, друзей в техникуме было раз-два и обчелся – Володя Черенков да Витя Барабанов, поэтому во всех своих поступках я руководствовался собственными ценностями, помыслами, знаниями и умениями.
При этом особо стоит отметить первый и второй курсы обучения, которые стали для меня периодом бурного роста, духовного, прежде всего. С легкой руки Сары Моисеевны – преподавателя литературы и русского языка – я начал активно осваивать и присваивать литературные богатства нашей русской культуры. Читал много, и не только обязательную программу. Хотя роман «Война и мир» Л.Толстого был в обязательной программе, я был, наверное, единственным человеком в нашей группе, кто прочитал его целиком. Заинтересовался я и русской поэзией – Сергей Есенин, Владимир Маяковский, Александр Пушкин, Михаил Лермонтов, Александр Блок и др. Можно сказать, что книги этих авторов стали моими настольными книгами. При этом я не ограничивался обязательной школьной программой. Так, я выучил наизусть более 50 стихов Сергея Есенина! Томик его стихов – а достать его в то время было очень и очень сложно – совершенно неожиданно подарил мне сокурсник Ваня Свист. Он нашел его в сельской библиотеке, где никто и никогда не брал его в руки, а Ваня знал, что я очень интересуюсь поэзией Есенина. Долго я носил этот томик стихов в боковом кармане своего пиджака.
Позднее, когда я учился в вечерней школе (для золотой медали, об этом я скажу чуть позже), это мое увлечение поэзией С. Есенина сыграло удивительную роль в укреплении моего статуса необычного ученика в глазах учителей и учащихся вечерней школе. Когда я со сцены прочитал наизусть более двадцати стихотворений С.Есенина, аудитория вначале хихикала и шумела, потом наступила тишина, а в конце моего выступления раздались бурные аплодисменты. Так же я полностью выучил наизусть поэму Владимира Маяковского «Владимир Ильич Ленин», а также первую главу романа Пушкина «Евгений Онегин». Прочитал полностью трилогию Константина Симонова «Живые и мертвые» и написал по ней огромное и содержательное сочинение.
Сара Моисеевна за такие труды праведные пообещала освободить меня от экзамена, но когда пришло время экзамена, то заявила, что не может мне автоматом поставить отличную оценку. Я психанул и убежал из аудитории в общежитие. Видимо, поняв свою неправоту, она послала за мной Володю Черенкова, а потом торжественно, при всех ребятах из нашей группы, поставила мне в зачетку «отлично» по литературе. Но, как говорится, «осадочек» остался, и еще долго в наших отношениях с ней сохранялась напряженность. Несмотря на все это, я очень благодарен ей за привитую мне любовь к русской и советской литературе и русской поэзии.
Отмечу, что когда я учил поэму В.Маяковского «Владимир Ильич Ленин», я впервые реально столкнулся с … цензурой. Я учил поэму по сборнику стихов В.Маяковского примерно 1970 года издания, а Сара Моисеевна следила за процессом моего чтения поэмы перед группой по сборнику 1947 года. И когда я дошел до места «Я б нашел слова проклятья громоустого и пока растоптан Я и выкрик мой, я бросал бы в небо богохульства, по Кремлю бы метал: «Долой!»» Сара Моисеевна была очень удивлена и сказала, что у Маяковского такого четверостишия нет! Когда же на следующий урок я принес свой сборник, то тут и выяснилось, что в 1947 году эти строки вырезали из поэмы!
Если перечислять всех преподавателей техникума, которые оказали на меня влияние, помимо Людмилы Михайловны и Сары Моисеевны, то можно назвать Просянникова Ивана Стратоновича – обществознание, Самуил Самсоновича – история, Черкасову Раису Иосифовну – сварка и резание металлов, Шаповалова Федора Федоровича – математика. По всем этим дисциплинам я учился на «пятерки» по истории, электротехнике и сопромату участвовал в областных олимпиадах и занимал первые места. За это на 2 курсе мне назначили «Ленинскую» стипендию. «Ленинская» стипендия – 70 рублей! В то время это просто огромные деньги! Моя фотография весь год висела на «Доске Почета» техникума.
Ко мне специально приходила редактор техникумовской газеты, чтобы взять у меня интервью. Помню, как она очень интересовалась тем, что я сейчас читаю. Я назвал А. Грина «Бегущую по волнам» и братьев Стругацких «Страну багровых туч». Потом Сара Моисеевна все добивалась у меня, что общего я нашел у этих авторов, я попытался объяснить, но она моего ответа и не поняла, и не приняла
В это время я также увлекся работами Дмитрия Писарева. Огромное впечатление на меня произвела его позиция по поводу творчества А. Пушкина. В разговоре с Сарой Моисеевной и Розой Лазаревной – обе учителя литературы, я шокировал их своей позицией (по сути позицией Писарева) в оценке творчества Пушкина. Они пытались меня переубедить, ссылаясь на Белинского. Но Писарева они явно не читали, и потому не были готовы к тому, что кто-то не согласен с общепризнанной оценкой Пушкина и критикой самого Белинского. Тогда я понял, что даже в оценке великих наших классиков всё не так однозначно. Надо уметь самому вырабатывать свою позицию и оценку даже великих людей. Может быть, это был первый самостоятельный шаг в сторону философской рефлексии.
Как раз в это время я начал собирать свою библиотеку. В.Белинский, Д.Писарев и Н.Добролюбов появились в ней, можно сказать, в ряду первоисточников, которые я внимательно не только читал, но и прорабатывал. Опять-таки скажу, что это были мои первые шаги на пути становления моей личности. Несколько позже, когда я уже учился на философском факультете, оказалось, что именно эти авторы, их труды действительно представляли именно философский интерес. Мы штудировали их, будучи студентами философского факультета, и мне было несколько легче их изучать, чем другим моим сокурсникам.
Значительное влияние на мое развитие оказало творчество Владимира Высоцкого. В первый раз я услышал его по «вражеским голосам» – «Голос Америки», наверное, году в 1970. Это была песня «SOS» (спасите наши души). Тогда я еще не знал, кто такой Высоцкий, но у родственников Лены Качковой были записи его песен. Когда в 1975 году мой старший брат Виктор подарил мне магнитофон для занятий и самостоятельного изучения английского языка, то первым делом я переписал у Володи Качкова все записи Владимира Высоцкого. Конечно же, среди них были и другие песни – «Друг», «Корабли постоят» и прочие, которые не были официально запрещены, их можно было даже петь на концертах, но при этом не называя автора, по крайней мере, у нас в техникуме была такая практика. Я знал и сейчас знаю много песен В.Высоцкого наизусть. Его песни можно слушать в любое время, они не стареют и не теряют актуальности.
Но среди всех людей, по жизни окружавших тогда меня, хороших и разных, особую роль в моей судьбе я, конечно же, отдаю Людмиле Михайловне Филимоновой. Огромная благодарность ей за то, что она, можно сказать, вложилась в меня и определила мою дальнейшую жизнь, нацелив меня на поступление на философский факультет МГУ.
Итак, поддерживая и укрепляя духовную форму, я усиленно читал художественную литературу, стал постоянным читателем в областной библиотеке, где вахтеры на входе узнавали меня в лицо. А также я начал посещать спектакли в Брянском драматическом театре. В Жуковке, конечно же, своего театра не было.
Вместе с тем, жизнь в Брянске достаточно сильно отличалась от жизни в Жуковке, в первую очередь, тем, что учеба в техникуме отнимала сама по себе только первую половину дня, а вторую мы (я) планировали и использовали сами, как хотели и как могли. И вот я плавно перехожу к одной из важнейших страниц моей жизни.
Как я уже писал, первый семестр учебы в техникуме я жил на квартире у бабы Вали Качковой. Её внучка Лена училась с моей сестрой в музыкальном училище на одном курсе, только по классу скрипки. Лена довольно часто приходила к бабушке Вале, но я долго как-то не обращал на нее внимания. Между тем, в мае 1973 года они с моей сестрой пришли с занятий и пригласили меня попить с ними чай. Идти особо было некуда, и я ответил на приглашение, присоединившись к ним то ли с конфетами, то ли с печеньем. Пили чай, говорили о своих успехах, каждый о своём. Вдруг Лена Качкова взяла гитару и начала играть какую-то (точно не помню) очень популярную мелодию. И тут во мне что-то замкнуло, я увидел совсем другую девушку! Она стала для меня необыкновенной! Я воспылал к ней особым чувством. Так ко мне пришла моя первая настоящая любовь.
Поводом для нашей следующей встречи, 12 мая, был ее день рождения. Что случилось со мной, лучше всего можно описать словами известной песни: «Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждёшь, и каждый вечер сразу станет вдруг удивительно хорош!». В тот день, я, естественно, пошел провожать Лену. И хотя это было километров 5 или 6 от дома, мы пошли пешком. Всю дорогу о чем-то говорили. Я спросил её: «Можно, я завтра подойду к музучилищу, встречу тебя и провожу до дома?» Она согласилась! Вот так все и закрутилось…
Я смотрю на свой дневник (сдал его уже в архив) и понимаю, что это было огромное чувство, которого у меня не было ни к Свете Хенкиной, ни к Наташе Гришиной. Я жил ожиданиями очередной нашей встречи. Мне было понятно, что и Лена (в дневнике Алёнка) тоже начала испытывать ко мне ответное чувство. Где-то через месяц я попытался поцеловать её, она не возражала. Но неожиданно для меня выяснилось, что я совсем не умею целоваться. Лена стала моим первым учителем, и очень скоро я научился делать это классно! Мы гуляли по городу Брянску, ходили в кино, наши прогулки стали превращаться в непрерывную череду поцелуев, нас захватил поток юношеской (первой) любви. Мы оба имели весьма смутное представление о том, куда мы плывем, когда и где причалим. Почти на каждую встречу я приносил Алёнке шоколадку «Алёнка». Так Лена стала моей Алёнкой! Чтобы понимать, какие чувства и мысли владели мной в это время, достаточно посмотреть мой Дневник. Я жил буквально от встречи до встречи с ней!
Очень хорошо помню, как в сентябре на втором курсе техникума мы уехали в Погарский район на практику. Работали на стройке. Я работал каменщиком, хотя другие сокурсники работали подсобниками и подносили раствор и бетон. Жили мы по квартирам (домам) местных жителей. В это время начался военный переворот в Чили (сентябрь 1973 года). Мы с ребятами очень переживали за Сальвадора Альенде, хотя понимали, что шансов удержаться у власти у него практически не было. Мы слушали по радио новости и дружно ненавидели Пиночета.
Однако запомнилась мне эта практика, прежде всего, нашим «прорывом» (броском) в Брянск. Я очень хотел увидеть свою Алёнку и потому подговорил нескольких своих сокурсников уговорить Людмилу Михайловну отпустить нас на выходные в Брянск, пообещав обернуться «туда-обратно» за выходные. Это можно было осуществить только самолетом. От нашего села до Погара, где был аэродром, было 5–6 км по разбитой дороге. Кстати, это был мой первый в жизни полёт. И хотя это был АН-2 (кукурузник), тем не менее, полёт на самолете произвёл на меня сильное впечатление! Слава Богу, он обошёлся без большой тряски и «воздушных ям», и пакеты, которые нам раздали на «всякий случай», не пригодились.
Если до аэропорта мы добирались днём и на попутке, то обратно возвращались поздно вечером, и эти 5–6 километров топали пешком по грязи все 3 часа. Не знаю, как другие ребята, а я был очень доволен тем, что удалось встретиться с моей Алёнкой. Для неё это была приятная неожиданность. Всю дорогу, чтобы было не скучно идти, я «травил» анекдоты, которых знал в то время очень много. Так мы весело и дружно вернулись в своё село. А утром были на строительном объекте, как ни в чем не бывало. Людмила Михайловна не стала уточнять, во сколько часов мы вернулись на «базу». Главное – все мы были целы и невредимы.
Долгое время наши отношения с Леной носили платонический характер. Разного рода разлуки только укрепляли наши взаимные чувства. Новый год 1974 мы встречали у наc в Жуковке с родителями, сестрой Леной и ее молодым человеком Сергеем Гунькиным. Очень быстро родители ушли спать, а в нашем распоряжении оказались две комнаты. В одной уединились мы с Леной, а в другой – сестра Лена с Сергеем. Я все это очень хорошо помню, так как именно в этот день, а точнее в ночь, мы предприняли первую попытку перейти от платонических, «детских», отношений к полноценным «взрослым». Но как оказалось, мы оба не имели никакого опыта, и как это происходит «на самом деле», не знали! Никаких пособий в виде фильмов для взрослых и прочего в то время не было, в прямом смысле слова «секса в СССР не было!»
Между тем, наши дальнейшие отношения продолжали развиваться. Мы, наверное, любили друг друга, и потому в мае 1974 года, как говорится, «по любви и согласию сторон», дошли до желаемого. Не мудрено, что очень скоро Лена «залетела». Что мы могли сделать в этой ситуации? Долгое время не говорили об этом родителям, может быть, боялись их негативной реакции. Однако посвятили в эту новость бабу Валю, и быстро нашли с ней общий язык, так как я взял на себя всю ответственность за случившееся, и мы – я и она – были за рождение ребенка. Лена долгое время колебалась, а вскоре посвященная в курс дела её мать была против. Тем временем, пока суть да дело, срок беременности, позволявший аборт, вышел, отступать было некуда, надо было двигаться вперед.
«Вперед» – это значило, в первую очередь, решить проблему, где мы будем жить и на что мы сможем жить самостоятельно, ибо наших стипендий для семьи с ребенком было явно недостаточно. Спасала нашу нарождавшуюся семью баба Валя. Она называла нас Ромео и Джульеттой, и только сейчас я понимаю, что она была против аборта, так как была верующей женщиной. Мы с ней начали делать пристройку к её дому, благо у неё имелся запас из бревен и других строительных материалов. Без её деятельного участия в строительстве нашей семьи и нашего дома (пристройки) у нас ничего не получилось бы. А сколько на всё это она потратила денег, знает только она да Господь Бог! Я всё надеюсь, что когда-нибудь приеду в Брянск и положу на ее могилу цветы в знак глубокой благодарности за всё то, что она сделала для сохранения нашей семьи.
Строить пристройку мы начали летом. Кроме меня, руками работал брат бабы Вали, увы, не помню его имени, но главной фигурой нашей стройки был, конечно же, Леха Кулагин. Он был отцом Людмилы Кулагиной, которая стала женой Володи Качкова. С Леной Людмилу сблизило то, что она тоже «залетела», практически в то же время, причем сразу двойней. Лёха (сам себя так называл) был мастером на все руки – это и плотник, и столяр, и каменщик, и печник, и обувщик. Он был бесценной находкой для воплощения нашего плана (моего и бабы Вали) по строительству собственного жилья. Ни брат бабы Вали, ни Лёха Кулагин денег за свою работу не брали. Они предпочитали брать свою зарплату водкой, и нам это обходилось значительно дешевле.
В процессе строительства нашего дома мы с Лёхой очень подружились. Я его очень уважал, а он – в знак нашей дружбы – сшил мне кожаные лакированные туфли на высоком каблуке. Через некоторое время именно в этих туфлях я поехал покорять Москву и МГУ. На всю жизнь я запомнил его слова: «Человеку должно всё покориться!» Через два года – увы! – он погиб под колесами автомобиля, будучи пьян, как выяснилось в процессе следствия.
Из-за строительства своего дома я несколько припозднился с устройством на работу – пошёл работать учеником каменщика не в августе 1974 года, а только в сентябре. С нацеленностью на поступление в университет это было важно, тут я мог и пролететь, ибо при поступлении в МГУ была льгота для «стажников» – тех, кто до поступления в университет имел трудовой стаж именно 2 года, строго до одного дня. Поэтому мне надо было пойти на работу строго в августе, а не в сентябре. Но для меня в то время важно было достроить «свой дом», а об условиях поступления я как-то не задумывался.
В сентябре я перевелся в техникуме с очного отделения на заочное. Как положено, спустя две недели на мой домашний адрес в Жуковке пришли контрольные работы, и мои родители всё узнали. Прояснить вопросы в Брянск приехал отец. Удивительно, но он сразу встал на мою сторону и предложил свою помощь, которая нам очень пригодилась. Он быстро привез две машины опилок, чтобы утеплить, засыпать потолок и стены дома; завез дрова, ибо в нашей пристройке, как и во всем доме, было печное отопление. Печь тоже сложил Лёха. Тогда я понял разницу между каменщиком и печником. Леха доверил мне уложить только фундамент для печи, а все остальное он выложил сам из красного кирпича и на глиняном растворе.
Вместе с тем, при всей своей занятости на строительстве пристройки, мы с Леной много слушали современную эстрадную музыку – ансамбли «Песняры», «Ариэль», «Самоцветы» и др., песни в исполнении Муслима Магомаева, Юрия Антонова. В это же время я по рекомендации Людмилы Михайловны прочитал практически все повести Василя Быкова – «Третья ракета», «Дожить до рассвета», «Альпийская баллада» и др. Самое сильное впечатление на меня произвела повесть «Дожить до рассвета». Я тогда, конечно же, не знал, что такое «экзистенциализм», но повести Василя Быкова были своеобразными подготовительными курсами («штудиями») к этой философии. В это же время я прочитал произведения Антуана де Сент-Экзюпери «Маленький принц», «Южный почтовый» и др. Много читал русскую классику – сказки Салтыкова – Щедрина, повести Л. Н. Толстого, романы Гончарова и др.
Стоит сказать, что перевод на заочное отделение имел как свои минусы, так и плюсы. Первый – это то, что отсрочку от армии мне дали до 1 июля 1976 года, а все мои сокурсники по дневному отделению имели ее до 31 мая. Сразу после защиты диплома практически все они пошли служить в армию, а мне при этом ни разу даже повестку не принесли, и мне не пришлось «косить от армии». Я вполне легально мог пробовать поступать в университет. Второй положительный момент – это то, что мне дали задание на дипломный проект практически один в один такой же, как и обучающемуся на дневном отделении Володе Черенкову. Правда, помогали мне получить такой вариант задания на диплом Черкасова Раиса Иосифовна и Людмила Михайловна. Так что у меня была масса свободного времени для занятий теми предметами, которые требовались при поступлении на философский факультет МГУ.
Строительство нашего дома (пристройки) мы закончили в сентябре 1974 года, и я сразу пошел устраиваться каменщиком в СМУ–4. Вакансия каменщика было доступна в то время, как говорится, в любое время года и в любое время суток. Единственное условие – это прохождение медкомиссии, и это испытание я удачно прошел с первого раза. А вот наши семейные отношения можно было узаконить только лицам, достигшим 18 лет. Мне в октябре 1974 года как раз исполнилось 18, и потому разрешение на брак не требовалось. А Лене 18 лет исполнялось только в мае, но в феврале она должна была рожать, и потому ей с матерью надо было идти на комиссию горисполкома. На заседании комиссии задали несколько вопросов – где мы собираемся жить и на какие средства. После моих конкретных ответов наше желание вступить в законный брак было одобрено. Особенно комиссию удовлетворило то, что я работаю на стройке каменщиком. Таким образом, в октябре 1974 года все наши главные проблемы были решены. У нас было место где жить и свои честно зарабатываемые деньги – на что жить.
Тем временем, совершенно неожиданно возникла серьезная проблема в наших отношениях бабой Валей. Возникла она, можно сказать, на идейных разногласиях – на религиозной почве. Баба Валя была очень религиозным человеком, а я – атеистом. Когда мы закончили строить пристройку, она без согласования с нами принесла в наш дом икону в виде фотографии. Для меня это был принципиальный момент. Во время нашего разговора с Леной на эту тему, я взорвался и бросил эту икону в печку. Что случилось с бабой. Валей, не могу передать никакими словами! Она кричала на нас, хотя Лена была, в общем-то, не виновата, сыпала проклятия в мой адрес! В результате она запретила мне входить в её основной дом, и даже в одно время хотела сделать для нас отдельный вход в нашу пристройку, но это было трудноосуществимо.
В сентябре 1974 года возле книжного магазина в Брянске я встретил Сару Моисеевну. Она, видимо, узнала о том, что я перешел на заочное отделение и устроился работать каменщиком. До этого она была в курсе моих планов после окончания техникума поступать на философский факультет МГУ. Встретив меня, она в упор задала мне вопрос о моих планах на будущее. Я уверенно сказал, что планы мои не изменились, и я буду поступать в МГУ при всех раскладах. Она рассмеялась прямо мне в лицо и сказала, что никакого философского факультета мне не видать, как своих ушей! Я очень возмутился, но сдержался и сказал, что поживем – увидим! Или что-то в этом роде. Когда я пришел домой, то написал в своем дневнике лишь одну фразу: «Не сломаюсь!». Это стало моим слоганом, девизом на ближайшие два года жизни. Так что эта встреча и скепсис Сары Моисеевны стали для меня дополнительным стимулом для напряжения всех сил для достижения цели – поступления на философский факультет МГУ. А сил и напряжения потребовалось много: я продолжал учиться в техникуме на заочном отделении, учился в вечерней школе, учился на подготовительных курсах в МГУ, посещал курсы английского языка при областной библиотеке, при этом работал на стройке, и у меня была семья (о чем ниже надо сказать подробнее).
Почему при всей своей занятости я пошел в вечернюю школу? Во–первых, потому что мне кто-то сказал, что по диплому строительного техникума на философский факультет поступать будет нельзя. Во–вторых, я хотел получить в вечерней школе золотую медаль, чтобы можно было поступать наверняка, сдавая всего один экзамен. Ранее я, когда еще учился на дневном отделении в техникуме, уже предпринимал попытку получить медаль в Жуковской школе рабочей молодежи. Но там мне сразу сказали, что в один год со мной выпускается сын директора школы, а две золотые медали в один год в одну школу никто не даст, поэтому мне «ловить» нечего. Тогда я ушел из Жуковской школы рабочей молодежи и пошел в аналогичную в Брянске, где решил идти до конца. Это значило, что и на посещение школы, и на подготовку к дисциплинам для поступления на философский факультет МГУ надо было тратить время, силы и здоровье.
Многие мои близкие и друзья до сих пор не очень понимают, как можно было выдержать такую нагрузку. Но целеустремленность давала такую энергию для всего молодого организма, что все преграды преодолевались. Фантастики здесь тоже не было никакой: просто я как работник, заочно обучающийся в техникуме, по закону имел право на один оплачиваемый и два неоплачиваемых учебных дня в неделю. Хорошо помню, что если утром у меня не было сил или желания вставать и идти на работу, то я позволял себе такую роскошь. В табель рабочего времени эти дни вносились как учебные. А в последние полгода до окончания техникума мне предоставили учебный отпуск на весь этот срок. При этом по месту работы выплачивался средний месячный заработок. Не знаю, как сейчас, но тогда в нашей стране – СССР реально, а не на словах, государство поддерживало рост профессиональных кадров для народного хозяйства. Так что без советской системы образования я бы никогда не смог так эффективно сосредоточить свои силы на образовании и самообразовании.
Сказать, что я был среднестатистический человек (молодой человек) моей страны, тоже было бы не совсем верно. Ведь многие мои сверстники ограничивались средним или средне-специальным образованием, а высшее образование, как правило, предпочитали получать в ближайших областных центрах – в Брянске или в Смоленске. На мой дальнейший путь образования пытались повлиять, в том числе и баба Валя, задавая мне вопрос: «Ты что, умнее всех? Поступай в БИТМ (Брянский институт транспортного машиностроения) или в БТИ (Брянский технологический институт)» Но я уже сделал свой выбор, и в этом выборе меня всегда поддерживала Людмила Михайловна. Помню, как я обосновывал ей свой выбор философского факультета МГУ. Я говорил примерно так: в медицину стоит идти только в том случае, если поставить себе цель добиться бессмертия для человека; но поскольку вся медицина пока далека от достижения этой цели, то поступать в медицинский институт – это фактически обрекать себя на бесцельную жизнь. В то время как преобразование общества в целом на коммунистических началах является назревшей общественной потребностью, и я могу попробовать потратить свои силы на эту благую цель. Можно сказать, что я был идеалистом! Но и тогда, и сейчас считаю, что эта потребность в общественном преобразовании никуда исчезла. Если это выглядит как догматизм, то это далеко не так.
Но не только мысли о продвижении общества к коммунизму владели мной. Великое событие (со-бытие) случилось в моей и нашей жизни: 16 февраля 1975 года у нас родилась дочка Валентина. Преисполнившись сознанием его значимости, я тогда записал в своем дневнике: «Я подобен Атланту, я держу небо! Нет, я более великий человек, я держу на руках новую жизнь! Жизнь началась! Да здравствует новая жизнь!» Это я настоял на том, чтобы назвать дочку Валентиной. Кстати, баба Валя была против, а Лена как-то ни на каком варианте не настаивала.
Новые обстоятельства столкнули нас с новыми трудностями быта. У нас в доме не было ни горячей, ни холодной воды, воду надо было носить ведрами из родника. Помогать по дому я не особо мог, потому что должен был ходить на работу, на стройку – жить-то на что-то надо было! Было от чего приуныть. Но тут хочется вспомнить добрым словом мою тёщу – Лидию Филипповну Качкову. На первые три месяца после родов она забрала Лену и Валю к себе в квартиру, где были все условия, чтобы ухаживать за грудным ребенком. Ну и, конечно, благодарить бабу Валю. Сейчас я понимаю, что если бы баба Валя не поддержала свою внучку Лену в воспитании и уходе за нашей дочкой, то нам пришлось бы гораздо труднее. Она не просто помогала Лене, а помогала так, что та смогла продолжить обучение на очном отделении музыкального училища. А ведь могла бы не помогать вообще, такая ситуация в те времена была уже нормой в отношениях. Тем более она была даже не бабушкой, а прабабушкой. Но даже с их помощью у нас были и напряженные дни, и бессонные ночи. Маленький ребенок не только хочет есть, но и поиграть, и на ручках у мамы или папы посидеть.
Таким образом, в трудное время многие родственники Лены подставили нам плечо. Мои родители тоже помогали, чем могли, – продуктами, дровами и прочим. Рождение Вали – дочки и внучки – сплотило наших родственников. Хотя сплошного одобрения в их рядах не было. Отец Лены, Юрий, не очень спешил оказывать какую-то помощь. Но в то время ему самому, видимо, было не до наших проблем. Не хочется задним числом писать об их отношениях, достаточно сказать, что родители Лены через 2 года официально развелись. Кто из них был прав, а кто неправ, я и тогда никого не судил, да и сейчас делать этого мне не хочется.
Зато хочется более подробно описать свою работу на стройке и добрым словом вспомнить свою бригаду. В конце сентября 1974 года я был зачислен в бригаду каменщиков учеником и впервые пришел на свое рабочее место. Ко мне прикрепили наставника Полякова Николая, которому за наставничество доплачивали рублей 10 или 20, точно не помню. Роль наставника тогда и сейчас трудно переоценить. Основным принципом наставничества был принцип «делай как я!» Это со стороны кому-то может показаться, что особых секретов в работе каменщика нет. На самом деле надо было научиться без суеты и раствор правильно разложить, и кирпич уложить, и половинку с четвертинкой отколоть, и прочее и прочее. Меня очень сильно выручало то обстоятельство, что я до поступления на работу несколько лет подряд фактически уже работал каменщиком на подработке. То есть, я был самоучка. А теперь мне надо было становиться профессионалом, что предполагало не только освоить практические навыки каменщика, но и изучить теорию. Например, у каменщика основной инструмент называется не мастерок, а кельма. Надо было знать, что штроба бывает вертикальная и убежная, что тычок отличается от ложка, и так далее. Три месяца я был учеником каменщика. Финансовая необходимость толкала к более быстрому освоению азов мастерства, поскольку, не смотря на то, что я практически с первого дня выполнял норму каменщика 3-го разряда, но получал только свои ученические 70 рублей. После того, как я сдал экзамен – теорию и практику, мне присвоили 3-й разряд каменщика, и я стал получать 150 рублей.
В бригаде все относились ко мне очень дружелюбно, правда, иногда «подкалывали» меня по поводу моей ранней женитьбы, но я всегда с юмором и достойно отвечал своим друзьям по бригаде. Бригадиром у нас был Анатолий Мотолыга. Ему было всего лет 35–38, но мне он тогда казался каким-то очень взрослым мужиком. Когда он узнал, что я учусь в строительном техникуме, то в шутку предложил мне стать бригадиром. Естественно, я отказался. Но я очень благодарен ему за то, что 2-3 раза он брал меня с собой на закрытие нарядов на бригаду. Именно тогда я узнал, что у нас, у всей бригады, не может быть простоев, в принципе. За это наказывают и бригадира, и мастера, и прораба. Поэтому все свободные часы мы, якобы, убирали мусор, снег и прочее на этажах нашей стройки. Благо, что в это время мы строили девятиэтажное общежитие Брянского педагогического института, причем два корпуса сразу. Поэтому этажей действительно было много, да и площадей в квадратных метрах тоже. Этот урок, вынесенный мной из практики закрытия нарядов, очень пригодился мне позже, когда я работал мастером в стройотрядах. Кроме строительства общежития для пединститута, я успел поработать на строительстве основного корпуса этого института, цирка, областной больницы и других объектов. Кстати, на одно из представлений в Брянском цирке всей нашей бригаде дали пригласительные билеты. Я с большим удовольствием воспользовался этим приглашением, и там впервые увидел Владимира Винокура, который выступал в роли конферансье какой-то группы (точно не помню).
Конечно же, я не помню всех, кто работал в нашей бригаде, так как не со всеми близко общался. Но хорошо помню Сашу Маточкина – это был каменщик от Бога! Он на спор заводил угол без отвеса на 9-ти этажном здании. Кто хоть немного понимает в строительном деле (в искусстве), тот может представить сложность этой задачи. Его кладка даже внутренних стен сильно отличалась ровными швами; без труда можно было понять, что это дело рук Саши Маточкина. Еще у него была очень интересная личная история. Он не любил о ней рассказывать, но каким-то образом ее знали другие члены бригады. В молодости он сильно верил в Бога, был баптистом. Кстати, баптизм был очень распространен на Брянщине. Достаточно сказать, что мой дед по отцу – Андрей Евграфович Иваненков – был старостой баптистской церкви в своем родном селе. За это он был репрессирован и сослан в лагерь, оттуда ушел на фронт, был участником Сталинградской битвы. После войны вернулся в родное село и уже не мог быть баптистом, так как взял оружие в руки. И только во времена Перестройки был реабилитирован. Документ о его реабилитации как узника совести получил мой отец, уже после смерти деда. Так вот и с Сашей Маточкиным случилось что-то подобное. Его призвали в Советскую армию и там заставили взять оружие в руки, что запрещено в баптизме. Поэтому, когда он вернулся из армии, то добровольно вышел из баптистской церкви. А вот перестал ли он верить в Бога, то мне неведомо.
Также очень активно я общался со Славой (увы, фамилию не помню), тоже каменщиком 4-го разряда. Он много читал художественной литературы, и на этой почве мы сдружились.
За каждым каменщиком была закреплена своя подсобница. Теперь не могу вспомнить всех, но хорошо помню Марусю. Она была «на подхвате», то есть, у нее не было своего каменщика, но если кто-то из подсобниц уходил в отпуск, то она работала с её каменщиком. Например, если Мутька – подсобница бригадира Мотолыги ушла в отпуск, то Маруся работала с Мотолыгой. Когда же никто не уходил в отпуск, то Маруся работала со мной. Мне как каменщику 3 разряда подсобница была не положена, но я мог выполнять норму и за себя, и за подсобницу, поэтому ей разрешали работать со мной.
Маруся была мне интересна тем, что она была верующим человеком, и, когда у нас был перекур, она немного отходила в сторону и тихо пела акафисты. Почему-то однажды мне захотелось эти акафисты переписать от руки. Маруся отнеслась к моим просьбам уважительно, и даже иногда говорила мне комплимент, что я очень похож на Ленина. Не знаю, почему у нее возникло такое сравнение, но мне это и тогда, и сейчас было приятно. Часто во время обеденного перерыва я пересказывал друзьям по бригаде «Капитал» К.Маркса. Постоянными слушателями моих пересказов были Поляков, Слава и другие. Им были очень близки выводы Маркса о том, что буржуазия грабит рабочий класс (пролетариат). И они даже удивительным образом экстраполировали выводы Маркса на свою ситуацию. Например, говорили, что современное государство, хотя оно и социалистическое, тоже угнетает и грабит их; приводили примеры того, как им постоянно поднимают норму выработки. Эти наблюдения и соображения моих друзей–каменщиков зародили во мне сомнения, найти ответы и разрешить которые я надеялся на философском факультете МГУ.
