Красиков Владимир Иванович
Всероссийский государственный
университет юстиции
д.ф.н., проф.;
Krasikov Vladimir Ivanovich
All-Russian State
University of Justice
Ph.D., Prof.
E-mail: KrasVladIv@gmail.com
УДК: 13
ТЕЛО И СОЗНАНИЕ, «ЯВЬ» И «МАЙЯ»
Аннотация: Согласно автору, подлинные материалы человеческого существования – это значения или значимости. Они продуцируются исходно телом и вторично сознанием, создавая человеческую реальность. Два имманентных ингредиента нашей реальности это практический опыт и опыт воображения (вымысла и измененных состояний сознания). Первый характеризуем нормальностью, здравостью и рассудочностью, второй есть выражение нарушений нормы, переход ее границ. Оба ингредиента органично взаимообусловлены и необходимы человеку.
Ключевые слова: тело, сознание, явь, майя
THE BODY AND MIND, «REALITY» AND «MAYA»
Abstract:According to the author, the original material of human living is the values or significances. The body and the consciousness produce the values or significances that creating a human reality. Two inherent ingredient of our reality are practical experience, imagination, fiction and altered states of consciousness. The first characterize normality, soundness and reason and inherent to most people. The second is the expression of conversion of norms, the transition of its borders. The ingredients are organically interdependent and essential human rights.
Key words: body, mind, reality, the Maya
Введение
Категории «бытия», «реальности», как известно, утратили свой самодовлеющий статус, каковой они имели в традиционной онтологии, в ходе кантианской гносеологической революции. «Бытие», полагает И. Кант, есть скорее общезначимый способ связи наших понятий, их, так сказать, цементирующее звено. В свою очередь, «значения мира» — есть наши значения, появляющиеся только в сцепке сознания и чувственного опыта. Затем последовала феноменологизация (Э.Гуссерль) и экзистенциализация (М. Хайдеггер) категорий «бытия» и «реальности».
Адекватным же для задач экзистенциального анализа человеческого существования в отечественной философии может послужить емкое русское слово «явь». Оно — пример многовековой работы языка — спонтанно рефлексирующего мышления («язык — дом бытия»). Оно обладает естественными, лингвистическими и культурно-историческими, преимуществами имплицитных смысловых профилей, которые позволяют эффективно использовать это слово в качестве фундирующего экзистенциала. Речь идет о следующих преимуществах.
Слово «явь» органично для понимания всех носителей русского языка как материнского. Оно имеет некий имплицитный набор смыслов, который был позднее замещен иностранным термином «реальность» (от позднелатин. — вещественный). «Явь» — это то, что есть вне нас, вместе с нами, сами мы. Вместе с тем, это не абстрактный термин типа «бытие». Это слово выражает уже конкретно-наличное бытие: «я-в-…». Оно, поэтому, в силу своей, так сказать «имманентной» экзистенциальной конкретности, имеет более узкий смысловой профиль — включая в себя «сущее для меня, сейчас и здесь». Это всегда «моя явь», «явь кого-то», но не может быть «яви прекрасного» или «виртуальной яви» (но уместны: «реальность прекрасного» или «виртуальная реальность»). Здесь отсутствует абстракция «быть» с его беспредельным смысловым горизонтом — «в прошлом», «в будущем», «когда-то» и «где-то», «вообще помыслимо» и т.п.
Слово «явь», таким образом, более органично экзистенциальному, т.е. радикально-конкретному, личностному переживанию своего бытия, нежели чем термины «бытие» и «реальность». Тем самым для задач именно экзистенциального анализа (т.е. именно и только в этом случае) он представляется весьма уместным , соответствующим характеру и целям подобного исследования.
Далее, преимущество экзистенциала «явь» в сравнении с категорией «реальности» — не только в сужении содержания в сторону индивидуальности (моя явь, явь других индивидов), но также и ограничение индивидуального бытийствования состояниями бодрствующего сознания. «Явь» — это всегда антипод, антитеза «сну», «галлюцинациям», «бреду», различного рода сумеречным состояниям сознания.
Слово «явь» имеет также имманентный феноменологический смысл, этимологически образуемо от «явленности» — того, что мне является (явление), что также подтверждает правомерность использования его в качестве фундирующего экзистенциала. Как мы видим — это аутентичный нашему умострою, полисемантичный термин, имеющий все шансы быть эффективным средством выражения «каждый раз другого-разного» (но всегда моего индивидуального) жизненного опыта.
Тело и сознание как продуциенты яви и майи
«Явью» мы будем обозначать социально алгоритмизованное переживание человеком своего присутствия в мире. Явь получает определенность в ощущениях темпоральности, жизненности и социальности, имея, тем самым, трехсоставную структуру: 1\ самосознание, я, образуемое как фиксация качества самотождественности во временном биографическом потоке сознания, «я-во-времени» (моя память + моя надежда); 2\ динамику индивидуальных жизненных сил (витальности) во временном биографическом потоке изменений нашего организма, «я-и-мое-тело»; 3\ мое взаимодействие с моим ближайшим, значимым окружением (люди и вещи), «я-в-моей-жизненной-зоне».
Нормальные и здравые состояния организма являются базовыми, определительными для ощущений (описаний) яви. Концепт нормальности указывает на средне-активное (не-экстремальное), бодрствующее (не-сон) состояние организма и коррелированное с ним сознание. Последнее характеризуемо самообладанием, осмотрительностью, взвешенностью, критическим отношением к себе и другим. В этом состоянии мы наиболее работоспособны и социально эффективны. Качества нормального состояния составляют главные условия социального взаимодействия, рассудочности и рациональности.
Вместе с тем, явь – лишь одна из граней нашей субъективности, хотя и субъект образующая. Почему так? Да потому, что именно здесь ego способно наиболее гармонично устанавливать соответствие внешнего и внутреннего, владеть сознанием и собой. Противоположные импульсы и наклонности здесь соразмерны и взаимно уравновешены. Явь своими здравостью, спокойствием, неторопливостью «дробит» крупные эмоциональные комплексы, создавая однородную массу ровности и рассудочности. Явь – центральный фрагмент нашего мироощущения и самочувствия [1] – калька с естественно-функциональных состояний нашего организма и сознания, в которых мы принуждены проводить большую часть своей жизни. Потому она – масштаб, мера, коей меряют все являемое в других состояниях. Но это не означает, что переживаемое нами не в состояниях здравости, средней интенсивности эмоциональности и бодрствования для нас обесценивается самим накладыванием масштаба яви. Напротив, материалы нашего существования разнообразны, разнородны и равноправны.
Явь обступают другие субъективные состояния, отличные от нее по тем или иным параметрам происхождения, естественным или неестественным. Чем они важны для яви? Во-первых, они и создают качество самой яви, оттеняя ее, контрастируя ее и полагая собой ее границы и пределы. Во-вторых, наиболее яркие, интенсивно-убедительные компоненты не-яви влекут нас к себе, становясь порой предпочтительнее перед явью. Другими словами, они делают ее условной, бледной тенью себя, совершая тем самым экзистенциальную инверсию. Субъективное для других (мой сон, болезненный бред, опьянение), эти переживания-значимости инкорпорируются в мою явь через здравость памяти о них. Это также основные материалы нашего существования, помимо и наряду с явью – измененные состояния тела и сознания [2].
Их можно назвать «майей» – по имени одной из богинь индуистского пантеона, набрасывающей вуаль иллюзий и мечтаний на глаза смертных, скрывающей от них подлинное обстояние дел. Это область текучих, изменчивых, вьющихся смыслов, как дым обволакивающих нас. Лишь явь есть нечто затверделое. Не потому, что она «более реальна», чем майя, а потому что связана с телом в нормальном состоянии и подтверждается коммуникацией. Телесная удостоверяемость вкупе с суггестией общей веры – по сути главный критерий реальности, чтобы там ни говорили Парменид и Декарт. Звучит красиво: «сознание, осознавание для нас достовернее и ближе, чем тело». Можно подумать, что хоть кто-то, когда-то мог радикально убедится в этом. Без тела исчезает и осознавание его жизнедеятельности. Мы вслушиваемся-вчувствуемся в себя, проверяем: так ли?
Организм и психика включены в наши переживания яви. Мы лишь привыкли абстрагироваться от них, не упоминать их. Между тем, они и фон, и элемент яви. Головная ли, зубная боль, чувство голода или тупость пресыщения, физиологические позывы к отправлениям, вожделение, радость или грусть – сопровождают, нечто добавляют к восприятиям вещей и ситуаций, сообщают неявные смысловые оттенки и нюансы. Но дело даже не в этом. Нам лишь представляется, что мы самостоятельны, можем контролировать свои тело и психику сознанием. На деле же само сознание в конечном, главном, подчинено телу и психике, обслуживая их.
Явь – картина, написанная разумом, но в свете, идущим от организма-психики. Именно особенности характера освещения – светотени, перспективы, гаммы, степени резкости переходов естественных цветов – во многом неявно определяет перенос художником-разумом его восприятия-понимания на холст. Явь оказывается майей организма и психики и, в свою очередь, фрагментом видовой антропореальности.
Для человека или для его сознания, что одно и то же, существование предстает только став фиксированным как-то в сознании, хотя бы эпизодически, пунктирно. Причем сознание понимается здесь широко: и как мысль, и как чувство, память, эмоция – можно ведь и интуитивно, по наитию что-то знать. Для человека быть – значит определять, понимать, выбирать, стремится. А все это становится возможным, будучи значащим, будучи представлено для человека в значениях. Тело, психика, сознание маркируют окружающее присутственное место человека: его ощущения, чувства, поведенческую, деятельностную активность.
То, что мы называем «явью», индивидуальным существованием, представляет собой сложнейший симбиоз жизнедеятельности, эмоциональности, социальной активности и работы мысли. Но объединяет все это сознание, придавая всем этим разношерстным проявлениям гомогенность значения. Значение – текстура наших реальностей. Оно объединяет воедино чувство голода, половое желание, эстетический восторг и абстрактную мысль – мы осознаем голод, похоть, любование и рассуждение. Тем, что через смысловые значения они включаются в периодичность нашего бодрствующего внимания. Потому, когда мы говорим об ощущениях тела, чувствах нашей психики мы имеем в виду только их представленность для нашего сознания, осознавания, маркированные значениями. Нас не интересуют физиологические корреляты ощущений и чувств в самом организме, их фиксируют и изучают естественные науки в качестве природно-органических процессов. Мы находим «себя» каждый раз как бы внутри индивидуального сознания – как и рассуждает каждый из нас. Для человека мир предстает в его ощущениях, представлениях и чувствах, которые только будучи осознанными одномоментно становятся частями настоящих нас – или значениями, компонентами наших сознаний.
Итак, наша среднестатистическая явь порождаема нашими телами. В широком смысле: телами ощущающими и чувствующими, вместе с врожденным потенциалом их витальности, психикой и половым исполнением. Наше тело – факт антропологический, элемент антропореальности: популяций-социумов. Наше индивидуальное сознание-явь продуцируемо родом – через тело, его врожденные физиологию, психологию, половой инстинкт. Оно, сознание, или значащая индивидуальная реальность (явь) обслуживает тело, само есть означивающее, памятливое тело и психика.
Психика неотделима от тела, есть высшее его выражение. Оно не социальное качество, не то, что рождено сознательной историей этого-вот субъекта. Темперамент, потенциал витальности, характер, половые потребности зависимы от того, кому какое дано тело-психика антропологической судьбой, генно-социальным случаем. То же, что мы называем по привычке «социумом» есть видовая форма со-бытия, совместного сосуществования тел. Общественные формы призваны оптимизировать эти со-бытия, создав лучшие условия для их длительного существования, размножения и экспансии. Все остальное – видовая косметика. Хозяйство и государство имеют именно это своей causa finalis.
И это вовсе не «физиологический детерминизм», а указание на исходную и общую детерминацию глубинного, первичного уровня. Как, к примеру, состав земной атмосферы, данная сила тяжести, давление и пр. Мы их попросту не замечаем, но если что-то вдруг изменится – встанет под вопрос само существование и нашего вида, и большинства форм земной жизни. Тоже и здесь. Когда имеешь здоровое тело – это в порядке вещей, смысл жизни представляется явно надтелесным. До поры, пока тело молчит, поскольку все видовое существование построено под наши тела, их обслуживание. Сознание ведь не что иное как поздний придаток телу, субъект новейших этапов видовой эволюции.
Потому мы должны привыкнуть к мысли, которая сперва может показаться диковатой, особенно после тысячелетий горделивых хоров о могуществе сознания и мощи разума, что значения индивидуальной яви оказываются, в конечном счете, майей – иллюзией, заданной видом через тело-психику. Условность экономики, политики, религии, науки, нравственности, философии и искусства, являющихся условиями обслуживания человеческой биомассы, приобрела, благодаря способности к символизации нашего сознания, самодовлеющий и самодостаточный характер.
И даже святая святых религии и философии – ego, также оказывается в большинстве случаев функцией тела-психики. Опять-таки, в смысле causa finalis.
И каковы же они, функции ego в отношении наших тел? Весьма разнообразны: от ритуалов каждодневного омовения-очищения, снабжения его питательными веществами, освобождения от шлаков и других жидкостей до придания ему «смыслов существования» – ведь не просто так вкушаем и совокупляемся, а со смыслом.
Но уже одно то, что сознание может ставить вопрос о всем этом, говорит о его способности к автономии. Начало становления «высшего человечества» (в осевое время) – начало восстания, борьбы против заточения в теле. Через знание себя, своей условности, разум дистанцируется от своей «яви-тела», «яви-судьбы». Обуславливание, уславливание яви превращает ее во фрагмент, отдельно-значащее. Дуализация разума и тела приобретает порой крайние формы ненависти, самоуничижения тела в аскезе.
Нормой же разума, проснувшегося от телесного сна является майязация своего присутствия. Индивидуальный разум, чувствующий условность своего существования, уже не захвачен целиком антропологическим потоком, судьбой вида, отчасти способен выскальзывать из него, хотя бы в воображении, давая себе тем самым искомый покой и чувство самобытности. Создает ли он при этом некую альтернативную, духовную реальность? Нет. Только постоянно алкает ее, но, как и в случае с собственным «я», не может определить, схватить и установить ее, помимо общих деклараций и неопределенно-размытых форм.
Итак, наша явь, осознавание нашего присутствия в мире порождаемы на первичном, глубинном и базисном уровне нашими телами (психикой), посредством которых мы являемся частицами Целого и фрагментами земной живой действительности. И уже здесь мы видим начало того сомнения, которое сопровождает наше самочувствие яви. Собственно, здесь его корни, ибо здесь же находится абсолютный критерий: житейски-практической удостоверяемости себя и, одновременно, осознавания собственной субъективности, идентичности в рамках «только мышления». Казалось бы, исконно в философии противоречат друг с другом ощущение и мысль. Но это противоречие кажущееся, надуманное. Ибо между осознаваемым ощущением и собственно мыслью нет Рубикона. В своей основе это одно, хотя и с серьезными внутренними градациями.
Р. Декарт выдвинул знаменитый принцип ego cogito, ergo sum и утверждал, что мышление для нас прежде и достовернее, чем телесные вещи. Сам принцип безупречен, однако добавление о телесности свидетельствует о непоследовательности, которая, впрочем, вполне объяснима духом того времени. Картезий противопоставлял телесность и мысль. К своему положению он приходит посредством процедуры радикального отвлечения, в итоге которой и остается сам мыслящий, ego. Однако если бы он сравнил осознавание-чувствование ощущений и абстрактные мысли, то убедился бы в том, что они во всех случаях суть значения.
Об этом уже говорили его философские соперники – эмпирики. Так Локк отмечает гомогенность содержания сознания, куда включаются и мысли, и чувства, и ощущения, и представления, и эмоциональные, волящие состояния. Для человека мысль, т.е. осознавание, первичны в том числе и как самоудостоверения-ощущения своего тела. Мы не просто чувствуем, ощущаем что-то, но осознаем это, автоматически трансформируя «значение-ощущение» в значение «сознавания ощущения». Потому в осознавании ощущений как бы «содержатся» и мысль, и самосознание. Если ощущения не осознаваемы, то они и не являются частями, элементами нашей яви – субъективного, осознаваемого, бодрствующего присутствия. Они не значат – потому их нет для нас. Для нас все же ближе и достовернее осознавания, свидетельствующие прежде всего о нашем телесном присутствии, а потом можно и далее пофилософствовать.
Хотя в строгом смысле слова «ощущения тела» для самосознания с самого начала уже значат и приобретают заданные априорные и этнокультурные формы восприятия. Их значимость также исходно сращена с чувствительностью-контактностью наших органов ощущений — как механической: осязание, слух, обоняние, вкус, так и химической: зрение.
Диалектика значений яви и майи в человеческом существовании
Подобная исходная специфика значений-ощущений тела задает метафизический круг наших вопрошаний и сомнений относительно достоверности своего существования. Начало круга – исходная озадаченность древних философов о том, что же есть на самом деле? Замыкание гносеологического круга – возвращение к началу как современной трансцендентальной философии, так и современного естествознания: насколько наши картины мира, которые базируются в конечном счете, в базисном смысле, на ощущениях наших тел, соответствуют обстоянию дел самих по себе? Как и древние, мы говорим, во-первых, о том, что поскольку выжили в этом мире – значит соответствуем ему, и, во-вторых, для нас же комфортнее считать, что наши представления описывают мир как он есть.
И уже на уровне ощущений тела, первичных и конечных значимостей нашего существования – как в отношении рождения-смерти, так и в отношении познавания, удостоверяемости, самоидентификации – рано или поздно у думающего человека возникает сомнение в определенности и подлинности яви. Возникает исключительно потому, что появляется психология сознания и самосознания. Животное, судя по косвенным показаниям этологии, не сомневается в адекватности своих чувств. Да и «чему» быть адекватным? «Жили ведь и живем», – согласится большинство людей, – «Чего мудрствовать? Есть масса более неотложных и жизненно-полезных занятий, нежели размышления о подлинности индивидуального существования».
Мы же с вами попытаемся, следуя заявленной ранее позиции о гомогенности континуума нашей яви-сознания или же значимостей, возникающих в процессе жизнедеятельности нашего тела и трансформирующихся при обработке их психикой, попристальней приглядется к его, континуума, особенностям. Ибо они и составляют истоки наших основных экзистенциальных затруднений.
Начнем с классики, что есть «вне» и «в нас». Позиция гомогенности приводит нас к пониманию следующих обстоятельств.
Первое. Ощущения нормального, здравого и бодрствующего тела представляют сознанию значащие материалы внешнего существования: то, что бинарная определительная машина сознания-языка полагает за «объективное», «внешнее», «мир-вне-нас».
Второе. Чувства же, психика рождают для сознания значения «своего, внутреннего». Строго говоря, чувства также относимы к телу, но уже так сказать «высшему» телу, центральной нервной системе человека. Психика – следующий уровень детерминации индивидуальной яви, после тела. Как ранее мы говорили: «явь порождаема нашими телами», – так сейчас продолжим, — «явь порождаема нашей индивидуальной и общественной психологией».
Индивидуальная психика, как и тело, человеку дается антропологической судьбой. Потому и душевная (психоэмоциональная) жизнь людей в общем-то исторически и культурно инвариантна – разумеется при наличии внутренних вариаций-предпочтений: конкретно-исторических и конкретно-этнокультурных акцентов в одном содержании. Эволюционируют дух, критическое самосознание, теоретические способы отношения к миру и зависящие от них оценки, технологии самопеределывания.
В индивидуальной психологии можно выделить инвариантно-объединяющее и инвариантно-разнообразящееся начало. Первое, независимо от исторического времени и происхождения, сообщает нам качество человечности – определенную видом (homo) общую экспозицию упорядоченности душевной жизни в виде совокупности интенций. Эта общность интенций является аксиомой для многих мировоззренческих учений. Видовая психология и лежит в фундаменте так называемых «абсолютных ценностей» и соответствующих философских стратегий. Это психология метафизики, как на то указывал Ф. Ницше. Второе начало, обладание характерным типом психики и, следовательно, особым жизненным стилем, делает нас разными – имеющими разные картины мира, живущими в разных явях. Хотя и в условном смысле – эти разные типы миро- и самочувствований конвертируются между собой именно благодаря первому началу.
Особенности психического устройства лежат, таким образом, в основании различий наших отношений к миру. Это может быть самоотчетно осознано, а может и не осознаваться, либо прямо отрицаться – под суггестивным влиянием идеологии или собственных амбиций. Но и сама индивидуальная явь претерпевает естественно-психологические возрастные метаморфозы, которые образуют направления токов ее внутреннего напряжения.
Наш естественно-душевный строй изначально биографически формируем из материалов существования (ощущений и чувств) молодого, витально расцветающего тела, образуя ювенальную явь – мироощущение и самочувствие молодых людей. Последняя затем подвергается здраво-житейской ревизии, превращаясь постепенно в нечто иное – явь зрелости. Однако же она и остается с нами навсегда – тем утраченным идеалом, по отношению к которому любая рассудочная действительность будет казаться майей.
Если выяснение своей подлинности в отношении ощущений телесного присутствия гносеологично, трезво-практично и отстраненно, то «выяснение отношений» со своими чувствами не может не быть интимно-пристрастным, экзистенциальным. Концептуализация переживаний, чувствований «я» и рождает рефлексивно-экзистенциальный анализ.
Относительно самих телесных ощущений у здорового, бодрствующего человека сомнений, как правило, не бывает. Сомнения и впечатление иллюзорности возникают уже при интерпретациях ощущений: что они «значат», что стоит «за» ними и в чем смысл этого для нас. Эти же интерпретации, взятые в индивидуально-биографическом измерении, сами претерпевают разительные изменения юности и зрелости.
Все люди проходят некоторые необходимые фазы становлении: детство и юность. Все мы неустранимо инфицированы юностью, остаемся в душе навсегда молодыми. Развенчание упований, возрастное разволшебствование мира, его рационализация приводят и в истории, и в индивидуальной биографии к установлению казалось бы адекватных представлений рассудочной яви, научных картин действительности. Однако экзистенциально мы навсегда остаемся недовольными. Глубинно и неосознанно. Никто не хочет по-настоящему взрослеть, т.е. невозвратно и абсолютно. В ювенальной яви жить радостнее и интереснее. Но она и не уходит никогда бесследно, а лишь скорее интровертируется. Не в пресловутое подсознание, напротив – в сверхсознание или область метафизических наитий, интуитивных образцов подлинного и должного.
Мир и «я» оказались не таковы, каковыми мы их представляли себе в нежном возрасте? Значит первое, исходное и есть истинно-сущее, хотя и неосуществимое. Лишь в молодости мы цветем и радуемся неведомой еще новизне мира, богаты предчувствиями счастья и свершений. Мир, соответствующий подобному настрою молодой души также иной – чистый от грязи повседневности и быта, идеалистичен альтруизмом, высоким предназначением и абсолютными смыслами, наполнен ожиданиями подвигов, востребованностью жертв и мужества. Ювенальное ego и ювенальная явь коррелируют друг с другом. Лишь тогда мы были счастливы, идеалистически счастливы, а только такое счастье и является полноценным для души, а не рассудочно-самоограниченное.
Где истина и подлинность? Там, где мы счастливы – подспудно, интуитивно, по наитию решает для себя взрослеющее сознание, бессознательно проецируя самочувствие молодости в метафизическую сферу идеала. Из-за того явь всегда будет казаться человеку неподлинной, майей. Молодому человеку потому, что окружающее еще расходится с его душевным настроем, а взрослому человеку – потому, что окружающее уже расходится с его метафизическими наитиями и запросами. Вот между этими «еще»-«уже» и развернута жизнь человека, замкнутая в ее несбыточно-горестных пределах.
Человечество юно в силу того, что все люди начинают с этого, проходят это. Период юности – период извечной направленности восхождения, подъема, оптимизма, уверенности. Также время антропологического цветения: размножения и продуктивности. Соответственно, и видовая психологическая организация призвана мобилизационно обеспечить именно этот, антропологически важный, репродуктивный возраст.
Не случайно, что «второе рождение», возможное становление авторского ego, происходит в жизненном среднерубежье, ставшее таковым лишь в условиях цивилизации. Как известно, в первобытном и древних обществах 30-40 лет составляли среднюю продолжительность человеческой жизни вообще. Для вида люди после 30-40 лет фактически мертвы, что будет с ними – нет никакой разницы. Потому-то именно они оказываются в состоянии выскальзывать из цепких, невидимых объятий вида: инстинкта размножения и продолжения рода. Организм начинает быстро изнашиваться, с трудом восстанавливаться, прекращается рост и ограничивается деятельность многих секреторных желез. Это уже отработанный для вида материал. Так становится возможным «второе рождение», становление самоформатирующегося «я». Пленник получает свободу, которая может означать либо увядание, капитуляцию, либо обретение нового качества. Однако в обоих случаях самочувствия и мироощущения молодости остаются высшим эталоном всякого полноценного, счастливого существования. До тех пор, разумеется, пока мы имеем сегодняшнее качество: тела и разума.
Именно в этом смысле самозачаровывание собственной значительностью, амбициозность чувств высокого предназначения, особо-интимных отношений с мирозданием – архетипические мотивы антропологического (миф) и индивидуального детства. Ювенальное сознание-психика ego-центрична по самочувствию и активна экспансивна в отношении мира [3]. Последний подобен сознанию и находится с ним в неравнодушных, пристрастных отношениях. Ювенальное сознание чувствует себя с миром в отношениях «я-ты», который пластичен и реактивен в зависимости от человеческих усилий. Конечно, мир неведом, чужд – но лишь в начале. Он поддается воздействию, переделке и, в итоге, подчинению: его можно заклясть, принудить, умилостивить, уговорить.
Видите, явные созвучия с установкой научного знания на преобразование, покорение, контроль, с оптимизмом в отношении человеческих возможностей? Они не случайны. При кажущемся разительном различии мифа и науки между ними много общего. Наука есть рационализированный миф, рационализированный посредством дуализации сознания на «субъект» и «объект». Все остальное в основных чертах тоже: антропоцентризм, идеализация, экстраполяция, экспансия контроля. Это не случайно – как взрослеющее сознание идет вслед за ювенальным, так и наука, рационалистическая философия идут вслед мифу.
Если мы обратимся к метафизическим основаниям классической философии (до Канта), то увидим и в них установки ювенального сознания: идеализм, веру в подлинное, вечное, доброе, справедливое, гармоничное и неизменное, представляемые в мире должного. Здесь так же присутствует и антропоморфизация, приписывание человеческих качеств миру: материя (субстрат, материал); монада, мировая воля, мировое бессознательное, абсолютная идея, эрос и танатос и мн. др.
Таким образом, мы видим и в общечеловеческом развитии сознания, и в индивидуальном схожую логику. Как отдельный человек взрослея, расстается с формой сознания, исполненной надежд, уверенности в своем особом предначертании и значительности, обретая более реалистическую форму миро- и самовосприятия, соразмерную его способностям и окружающим реалиям, так и мифологическое мышление сменяется наукой, религией и философией. Но в обоих случаях ювенальный мобилизационный психологический настрой остается в качестве метафизического образца «должного». Потому-то взрослое, научное и философское сознание, при всех их рациональных преимуществах, безопорно, проблематично и безнадежно ностальгично. Для взрослого, практически мыслящего человека, его явь временами приобретает иллюзорный характер в безотчетном сравнивании с миром должного его юношеских надежд. Ученый стремится придать картине мира форму целостного, последовательного рассказа о том, как все вселенское развитие приводит в итоге к нашему появлению и наших, без сомнения, демиургических потенций или, как минимум, особой провиденциальной роли. Философ, так тот прямо постулирует видимость, кажимость материального мира и подлинность другого мира, который обладает таким же невидимым составом, что и наше сознание.
Итак, весьма похоже, что видовые особенности ювенальной, мобилизационной психики определяют, как особенности детских форм человеческого мышления, так и являются скрытыми прообразами метафизических полаганий для зрелого, рационального мышления. Последнее, обретая навыки выживания, работы и познания, выходит из репродуктивного возраста и теряет непосредственность самоуверенности и самодостаточности, т.е. экзистенциально уже не обеспечено. Свой голод искренней веры и идеалистической восторженности оно может утолить только высшими абстракциями от своих же детских форм. Только они метафизически безупречны для нового обретения внутреннего согласия. Только они могут обеспечить целительный, восстанавливающий резонанс с тем, что вовсе не исчезает бесследно, а остается сосуществовать в этом же актуальном континууме сознания. Человек чувствует неадекватно в своей яви, сомневается в ней именно вследствие смутного знания, что все не так, как надо: он еще или уже — не в том мире.
Ответственны за появление переживаний условности и зыбкости яви и некоторые общие человеческие психологические особенности. Условность, неподлинность, фальшивость являются следствиями несоответствия. Несоответствия своего и чужого, внутреннего и внешнего. Мы – существа притязающие и идеализирующие. Кем бы мы ни были: экстравертами или интровертами, жизненно-экспансивными или ограниченно-самозамыкающимися, мы никогда не сможем обрести желаемые соответствия, согласованность своих ожиданий, амбиций — с тем, что дает или может дать наше окружение. Пусть у меня много сил и я обладаю энергичной натурой, решительным характером «хозяина жизни» – все равно меня не устроит хроническая недостаточность знаков внимания, свидетельств успеха, поклонения. Если же, напротив, ресурсы витальности у меня ограничены, я сторонюсь людей, склонен к одиночеству и мысленному прожектерству, равнодушен и не ищу внешнего одобрения – то, тем более, именно глубокая чуждость внешнего мира и гонит меня в собственное уединение.
Неудовлетворенность – нормальное и заурядное состояние человека, независимо от его способностей и объема витальности. Это не столько неудача, срыв, напряжение, проблема, т.е. временное, преодолимое и когда-нибудь искоренимое, сколько имманентное человеческое состояние. Такое же, как удовольствие и удовлетворение, неудовлетворенность предстает в обширнейшей гамме экзистенциальных состояний от легкого дискомфорта недоумения, растерянности, раздражения до напряжения самонакаливания, досады, обиды и гнева. Окружающие нас вещи и люди сопротивляются нашей активности, а то и просто имеют свой собственный режим существования, который вовсе не обязан подстраиваться под наше жизненное расписание. Постоянные стычки с реальностью утомляют, равно как и ее полнейшее равнодушие к нашим желаниям и запросам.
Мы же существа желающие, страстные и тут нечего поделать. Человек может, конечно, обуздывать себя, ограничивать и контролировать страсти души и тела, но он не может их искоренить по рецепту Будды или стоиков, не разрушая антропологическое «золотое сечение» плоти и духа. Мысль лавирует между наших страстей и желаний. Если же она сшибается с ними, то возникает умертвляющее рассогласование, мышление лишается жизненного интереса, а жизнь без мышления слепнет.
Хроническая неудовлетворенность несоответствием обращает нас к поиску компенсаторных переживаний, замещающих, хотя бы в чувствах, столь далекую от наших желаний явь. Мы начинаем любить романы, комиксы о супергероях, мыльные оперы, fantasy – все с большим рвением погружаясь в вымышленный мир, где так легко исполняются желания и реальность более податлива и менее обременительна. Настоящая же явь начинает казаться неподлинной, неудачной выдумкой мазохиствующего писателя, сценариста или философа. Люди прямо-таки жаждут иной действительности: возвышенной, романтичной, организованной высокими смыслами, наполненной приключениями и новизной – вместо скучной, занудливой, прозаической и мелкотравчатой яви большинства граждан. Возникают фан-клубы толкиенистов, «Дневников вампира», «Игр престолов», не говоря уже о более пошлых новообразованиях. И как объяснить успех среди взрослой публики Запада плоско-инфантильных «Звездных войн», как не судорожным ренессансом ювенального сознания в удушающей атмосфере потребительства, комфорта, бесцельности и бессмыслицы? А сколько душ, жаждущих серьезных и возвышенных смыслов в качестве опор существования, стремящихся к честности, гармонии и справедливости, уловляются тысячами религиозных и полурелигиозных сект, мистических, политических и утопических объединений? И удивительно, что все эти, даже самые казалось бы дичайшие, — с точки зрения не то что философии и науки, но просто здравого смысла, — примитивные «взгляды» находят своих адептов, а производные от них «реальности» – своих постояльцев.
Явь вымысла отлична от житейски-практической яви, являясь сознательным отступлением ego. Когда мы читаем захватывающий нас роман, смотрим серьезно увлекающий нас фильм, то находимся в противоречивом положении. С одной стороны, мы, несомненно в бодрствовании и нормально-рассудочном состоянии яви, наши тело и мозг также в состоянии нормы. Потому-то здесь и используется обозначение «явь вымысла», в отличие от измененных состояний тела и психики, которые продуцируют собственно майю.
С другой стороны, захваченность, увлеченность нашего внимания, сопереживание с тем, что оказывается настолько близким нашему сознанию, что мы эмпатируемся в данную художественную реальность, идентифицируемся чувствами с ее субъектами. Возвращаясь из захваченности ею, мы приходим немного другими, с опытом переживаний других смыслов, т.е. «реальностей». Жизненно-практическая явь по контрастности будет представляться нам тоже условной – ведь мы обрели опыт условной жизни.
Вымысел и жизнь в ней – отчасти майя. Но лишь отчасти. Мы все же моментально и сразу различаем наше пребывание сознанием в вымысле и повседневность. Майя – это такое проблематичное состояние сознания, когда мы с трудом определяем меру некорректности, неадекватности наших представлений о мире. Майя очень похожа на явь, почему и возникают сомнения относительно яви: она ли это? Вымысел есть вымысел. Здесь условность вопиет из всех его уголков и сознание воспринимает его как увлекательную игру. Настолько увлекательную, что в случае серьезной увлеченности сознание стремится изменить свое расписание жизненного пребывания в пользу бытия-в-воображении, в ущерб собственно яви. Человек стремится как можно быстрее сделать все неприятно-мелочное, связанное с работой, дающей кусок хлеба, с бытом, домочадцами. С тем, чтобы с замиранием сердца, с сладким предвкушением погрузиться в любимую реальность своего либо художественного вымысла. Там он живет по-настоящему, там эпицентр его жизненного порыва. Но вместе с тем, он четко разводит явь вымысла как жизненно-активное состояние сознания и психики при телесной пассивности и полноценную явь, где задействованы все ингредиенты его активности.
Хотя, справедливости ради, следует сказать, что в большинстве случаев явь вымысла недолговечна. Иллюзии все же по своей природе условны, отвлечены и у них невелик потенциал разнообразия. Жизнь все же богаче и неожиданней, даже в сравнении с более частыми и резкими поворотами художественного вымысла. Как бы не был ярок последний, рано или поздно он приедается, человек разочаровывается, но лишь для того, чтобы попасть под каток влияния другой иллюзии. Здесь выбор делается, как правило, бесповоротно: жизненно-практическая явь не может восприниматься иначе, чем майя, условность, чья принудительность влияния на нас – скорее результат чудовищной метафизической ошибки высшего существа.
Эти люди уже никогда не смогут вновь повернуться лицом к своей жизненно-практической яви, полюбить ее вновь. Для них она всегда будет нелюбимой падчерицей, в сравнении с любимой дщерью их воображения. Хотя на самом деле все обстоит с точностью до наоборот: большинство, которое облюбовывает в качестве подлинного присутствия вымысел, не способно даже к его концептуальному продуцированию. Оно способно лишь к импровизациям на чужие темы, жить внутри чужого вымысла, использовать те конструкции, которые полагаются для них другими. В наше время появился и оптический, чувственно удостоверяемый аналог яви вымысла – компьютерная виртуальная реальность. Ранее большинство принимало в штыки идею о плюрализме образов реальности, полагая нелепой идею о принципиальном равенстве для сознания яви вымысла и жизненно-практической яви. А ведь и то, и другое есть просто «значащее» и наполняемо фактурой наших желаний и страстей. Когда же посредством виртуальных шлемов и симуляторов обыватель оказался включенным в телевизионную картинку, он наглядно, грубо, зримо убедился в отсутствии сколь-нибудь серьезных различий между явью вымысла и явью повседневного обихода. Технология сделала больше и радикальнее для пробивания «железобетона» здравого смысла, размывания «естественной установки» (Дж. Сантаяна), чем многовековые усилия философов начиная с Будды и кончая Ж. Дерридой. Это приводит к разрушению монополии яви. Сомнения в ней, чувствование ее условности, зыбкости, бывшие ранее общественным свидетельствованием некой ненормальности, легитимируются, начинают входить в понимание большинства.
Явь как функциональное сознание нормального, здравого, повседневного бодрствования всегда была мерилом, критерием серьезности, объективности нашего присутствия в мире. Потому, если философы как могли резвились в иронизации, опровержении значений яви – в угоду своим ювенальным либо метафизически-идеалистическим интуициям, то трезвомыслящее большинство инстинктивно крепкой хваткой держалось за незыблемость яви. Но, как смогли мы убедиться, подтачивание неоспоримости и привилегированной единственности значений «яви» – становящаяся константа в нашем развитии, связанная с современными общечеловеческими трансформациями. Явь зрелого сознания приобретает для него самого же условный характер и это норма его современного качества, следствие глубинных антропно-психологических изменений. Ностальгия памяти о ювенальной яви и явь вымысла ставят под сомнение монополию и неоспоримость жизненно-практической яви.
Другие же причины майязации яви в том, что современное индивидуальное сознание обретает опыт сопоставления с другими своими, отличными от нормальных, измененными состояниями. Последние и продуцируют майю, формы удостоверяемого существования, которые и ставят под сомнение приоритетность и критериальность яви в комплексе нашего существования. Майя не выдумка философов, она наличествует в нашем опыте в качестве имманентного начала, обступает явь, испытывает ее. Майя – это наши же, чувственно для нас достоверные, убедительные тем, что мы их интенсивно переживаем, жизненные состояния, порождающие иной опыт реальности, иные представления о ней. Но эта инаковость часто незаметна в целом, есть перетасовка, перекомбинация нормы, яви, таким манером, что человеческое сознание лишь после напряжения наблюдательности, рефлексивных тренировок обретает навыки их различения.
Майя, строго говоря, даже не иллюзия, если понимать это слово в смыслах «лжи». Это правдоподобная иллюзия, достоверная кажимость. Майя не может быть радикально отлична от яви, тогда бы не было ее эффекта правдоподобия, как и самой проблемы различения ее с явью. Если бы она отличалась грубо и резко, то мы бы и не путались, будучи уверенными на 100%. Проблема-то в том, что одних случаях майя незаметна, находясь в качественных рамках яви, выступая, вместе с тем, скрытой провокацией против нее. В других же случаях майя хотя и отличима от яви, поскольку выражает опыт других экзистенциальных состояний нежели явь, но уже своим существованием ставит под вопрос последнюю.
И майя, и явь – переживания нашего присутствия в мире. Они искренни и непосредственны. Но в майе происходят некоторые внутренние подвижки. Причем таким образом, что это незаметно для актуального ego. Лишь только впоследствии смутное чувство внутреннего дискомфорта, питаемое работой бессознательного сравнивания, синхронизации, нивелирования калейдоскопа жизненных картинок, которую автоматически проводит наше сознание как своего рода функциональный диспетчер «нормальности», — инициирует активизацию внимания к этим состояниям. Начинается «разбор полетов». Это как в головоломках: сравни две, с виду одинаковые картинки и найди n-число различий. Когда к тому же знаешь точно, что есть эти отличия.
В майе происходит некая перекомбинация – в сознании, в чувствах. Вследствие этого возникает иногда может даже большая конкретно-ситуативная адекватность представлений, переживаний – соответствующему состоянию человека, что и обеспечивает уверенность в майе, как и в яви. Однако, как показывает сначала внутреннее чувство, а затем и последующий анализ, здесь имеется нарушение пропорций заурядности, каждодневности, прозаичности – критериев подлинной нормы.
Майя – всегда перекос в сторону сознания, ego, возрастание в яви влиятельности компонентов желаемого, должного, воображаемого. Потому-то возникший перекос и не заметен для ego – оно ведь здесь само и устанавливает, определяет, оценивает и контролирует. Лишь последующие припоминания и рефлексия определяют отличия и квалификацию «майи».
Литература
- Красиков В. И. Явь беспокойства. Кемерово. 1998. С.9-21.
- Красиков В. И. Человеческое присутствие. Москва: Водолей. 2003. Разд.2, гл.1.
- Красиков В. И. Синдром существования. Томск. 2002. С. 6-128.
