Троицкий Виктор Петрович. КАК СОВА МИНЕРВЫ СТАНОВИЛАСЬ СИМВОЛОМ ФИЛОСОФИИ

Троицкий Виктор Петрович

Библиотека-музей «Дом А.Ф. Лосева» (Москва)

Старший научный сотрудник

Troitskii Victor Petrovich

Library-Museum “House of A.F. Losev” (Moscow)

Senior Researcher

E-mail: vicpetro10.11@mail.ru

УДК – 130.2

 

 

КАК СОВА МИНЕРВЫ СТАНОВИЛАСЬ СИМВОЛОМ ФИЛОСОФИИ[1]

Аннотация:  Отправляясь от известного высказывания Г.В.Ф. Гегеля о «сове Минервы», здесь рассматривается процесс формирования знаменитого символа европейской философии, широко употребляемого ныне в профессиональной среде и привычного массовому сознанию. На деле процесс протекал довольно сложно, с развилками и сменами интеллектуальных мод и корректировками метафорического контекста эпохи. В итоге показывается, что пример бытования «совы Минервы» в европейской культуре вполне подтверждает известный тезис А.Ф. Лосева о смысловой многомерности всякого подлинного символа.

Ключевые слова: сова Минервы, метафорический контекст эпохи, символ, Г.В.Ф. Гегель, А.Ф. Лосев.

 

HOW MINERVA’S OWL BECAME A SYMBOL OF PHILOSOPHY

Abstract:  Departing from a famous statement of G.V.F. Hegel about the “owl of Minerva”, the process of forming the famous symbol of European philosophy, widely used in the professional environment and familiar to mass consciousness, is considered here. In fact, the process was quite difficult, with branches and changes in intellectual fashion and corrections to the metaphorical context of the epoch. As a result, it is shown that the example of the existence of the “owl of Minerva” in European culture is fully confirmed by the well-known thesis of A.F. Losev about the semantic multidimensionality of any genuine symbol.

Key words: Minerva’s owl, metaphorical context of epoch, symbol, G.V.F. Hegel, A.F. Losev.

 

 

 

 

 

Графическое изображение совы, вернее, воробьиного сычика (лат. Athene noctua) с некоторых пор выступает, в первом приближении, как эмблема, но правильнее, видимо, следует сказать — как символ мудрости или даже как символ самой философии. Во всяком случае, и в печатных, и в электронных современных изданиях сова зримо представляет ныне многочисленные философские (и не только) факультеты или даже целые университеты Зап. Европы и России. В их числе следует назвать и Философский факультет МГУ имени М.В. Ломоносова. К примеру, в кабинете декана этого факультета, расположенном в новом Шуваловском корпусе на Воробьевых горах, посетители могут видеть превосходную коллекцию представителей семейства совиных, во всевозможных обликах и техниках исполнения. Так закрепилась и сохраняется красивая память о замечательном отечественном философе Владимире Васильевиче Миронове [4.04.1953–20.10.2020], бессменном декане философского факультета МГУ на протяжении 1999–2020 годов.

Зададимся вопросом: сова представляет саму философию — по какому праву? Традиционный ответ отсылает нас в глубины античной культуры и, в частности, греческой мифологии, согласно которой сова издревле сопровождала Афину, греческую богиню мудрости (Минерву как полного аналога Афины у римлян). Сова представала там неким важным атрибутом Афины–Минервы. Многочисленные артефакты в керамике и мелкой пластике, сохранившиеся скульптуры и их элементы, а также письменные свидетельства писателей античной эпохи на этот счет просто необозримы. Как можно констатировать, глядя из дня сегодняшнего, образ совы однажды отделился от образа богини мудрости, и теперь миниатюрная птица, получается, «единолично» замещает свою госпожу в современном мире. Или: теперь часть представляет целое. Видимо, подобное умозаключение не вызывает особых сомнений. Но стоит еще спросить несколько иначе: когда именно и каким образом происходило указанное отделение и смысловое замещение?

В поисках ответа на этот вопрос мы надеемся проследить интересные и поучительные материалы о генезисе и развитии важного культурного символа, здесь – символа, в целом, философской мысли.

Но для начала зафиксируем его, символа, зрелую стадию бытования в культуре России. С некоторой долей условности, конечно, будем считать парадигмальным для русского Серебряного века (который по праву можно считать и «золотым веком» русской философии) изображение на панно «Философия», работы Михаила Врубеля (1899), ныне экспонируемое в Третьяковской галерее; там же хранится эскиз панно, на котором видна лента с буквалистской надписью PHILOSOPHIA, в окончательном варианте отсутствующей (Илл. 1). Полуобнаженная дева со свитком, сова на пне под ее рукой, закатное небо у девы над головой, – таким художник исполнил заказ известного мецената и коллекционера А.В. Морозова. А первое в России публичное появление совы в свите Афины–Минервы фиксируется вполне точно: оно состоялось в граде Москве, «генваря дня» 1763 года на грандиозном маскараде «Торжествующая Минерва», в честь коронации Екатерины II. На маскараде оном, по замыслу и общему сценарию Ф.Г. Волкова [9.02.1729–4.04.1763], должна была «изъявиться гнусность пороков и слава добродетели» [1], и потому, в картинках и словесно, предъявлялись сначала аллегории всяческих пороков, но следом – добродетелей, а в конце выезжала «колесница, в коей торжествующая Минерва» или, по описанию А.П. Сумарокова, «катилась [Афина] Паллада с шлемом на челе, с эгидом на руке, держащая копие, и у ног находилась сова с математическими инструментами» [1]. Итак, похоже, Фёдор Волков является не только зачинателем русского театра, но и инициатором процесса символического бытования на Руси изображения Афины–Минервы (с совой!). Именно его «изобретение и распоряжение» до нас, таким образом, доводилось и донесено по сей день.

Вероятно, окончательное и всеевропейское закрепление образа совы как олицетворения философии произошло благодаря знаменитому высказыванию Г.В.Ф. Гегеля, помещенному во вводной части его «Философии права», под названием «Grundlinien der Philosophie des Rechts oder Naturrecht und Staatswissenschaft im Grundrisse» (1820). Здесь философ, давая общую характеристику философского метода и, особенно, принципиально «серым» краскам такового, апеллировал при этом к образу переходного, закатного состояния природы и подытоживал: «сова Минервы начинает свой полет лишь с наступлением сумерек»[2] [2, 55]. Семантику и наличествующие философские концепты этой великолепной картины стоило бы, конечно, обсудить подробнее, но на то потребуется довольно много места и времени. Заметим лишь, что Гегель больше ни разу, ни в одном другом произведении или в переписке не повторил этих geflügelte Wörter о «сове Минервы». Однако они всем сразу понравились и стали, безусловно, крылатыми. В любом случае, тогдашняя стилистическая тенденция удерживается до сих пор. Так, известный отечественный философ В.А. Кутырёв симптоматично назвал собрание своих избранных научных трудов «Cова Минервы вылетает в сумерки» [3]. Нетрудно было бы привести и другие примеры подобного рода.

Историки философии уже указывали возможные источники столь удачной находки Гегеля. Предполагалось, например, что его вполне могла вдохновлять (сама по себе) скульптура богини Минервы, что была водружена на ведущем к Гейдельбергскому университету Старом мосту (скульптор К. Линк, 1790). Собственно, к тому времени уже традиционно считали и почитали Минерву покровительницей университета. Но мы видим здесь полную, классическую греко-римскую скульптуру: богиня в шлеме, со щитом и копьем, у ног ее известные спутники — змея и сова. Можно сказать, что перед нами реплика изначальной античной композиции, восходящей к Фидию (Илл. 2, цветаевская копия в собрании ГМИИ).

 

Какой-либо отгороженности либо автономии совы здесь еще никак не усмотреть. Можно возразить, впрочем, и с другой точки зрения: основательное представление о мифологии Афины–Минервы философ мог, конечно, получить много ранее, чем в пору сочинения «Философии права», еще во времена собственного студенчества, да и расширять свои познания он мог, будучи профессором в том же Гейдельберге и пребывая в кругу дружеского общения с великим знатоком и ценителем античной культуры Г.Ф. Кройцером [10.03.1771–16.02.1858].

Более плодотворной представляется иная версия, высказанная совсем недавно. Два немецких исследователя разыскали образец философского трактата, казалось бы, забытый всеми, но который действительно мог подавать пример прямого обращения к «сове Минервы» и даже некоторого, конечно, воображаемого диалога с ней. Автором трактата явился немецкий философ-скиталец Якоб Оберайт [2.12.1725–2.02.1798], а небольшая брошюра его называлась звучно и знаково: «Des Sprechers an Nachteule…usv.», «Говорящего к сове» размышления [4]. Тем самым, получается у авторов гипотезы, по инициативе названного автора и, затем, Гегеля «чисто негативный метафорический контекст западной традиции», относимый к сове (ночная птица считается ослепшей при дневном свете, да к тому же, следуя стойким народным поверьям, предвещает несчастья), здесь заменяется «утвердительным и приписывает сове существенные качества наблюдателя, что позволяет получить привилегированную точку зрения в эпистемологических сумерках» [5, 305].

В этом месте нашего краткого обследования истории идей, здесь — истории интересующего нас символа философии, важно отметить, что негативный (относительно совы) «метафорический контекст западной традиции» существенно долго удерживался на обширном историческом этапе, простертом от культуры римского эллинизма и уничижительных суждений о сове одного из первых христианских философов Августина Блаженного вплоть до возникновения немецкого классического идеализма. Потому названные два философа, Оберайт и, следом, Гегель совершали, можно сказать, головокружительный скачок «поверх барьеров», в блаженную эпоху классической древности, где госпожа сова уверенно занимала свое законное место у ног Афины (или Минервы) и являлась, надо полагать, весьма и весьма важным атрибутом мудрости и всеведения.

 

 

 

 

В качестве характерного маркера описываемого (и по отношению к сове негативного) исторического отрезка, ближе к его завершающей части, можно привлечь одну любопытную гравюру. Она размещена в самом конце (на вкладке) известного трактата философа и алхимика Генриха Кунрата [1560–1605] «Амфитеатр вечной мудрости» [6, 225]. Здесь изображается сова со всевозможными приспособлениями для улучшения зрения: у нее пенсне на глазах, когти каждой лапки крепко сжимают по пылающему факелу, да еще сбоку видим две зажженные свечи в канделябрах (Илл. 3). Ниже, под изображением помещена недвусмысленная надпись: Was helffen Fakeln Licht / Oder Briln, / So die Leut nicht sehen / Wollen[3].

Итак, к началу Нового времени философская сова окончательно, казалось бы, унижена. А что же богиня — Минерва, или Мудрость, или Философия? Ее символическое выражение на страницах многочисленных сборников «Symbola et Emblemata» ХVI – XVII веков представлено достаточно разнообразно, но фактически везде — без соседства с совой. Как правило, мы видим молодую женщину, стоящую или восседающую на троне, с книгами в одной руке, и (иногда) с факелом или скипетром — в другой. В этих элементах, надо думать, и предполагались атрибуты учености или указания-отсылки к философии.

Несколько особняком стоит куда более сложное (но тоже, конечно, без совы) изображение из «Иконологии» Чезаре Рипа [ок. 1560–1622]: дама с распущенными волосами, в правой руке стопкой три книги, в левой — скипетр, на ней странное платье в форме сходящихся кверху ступеней, на нижней ступени греческая буква Π, на верхней — Θ. Целиком весь сюжет именован «Filosofia secondo Boetio», и далее следовали весьма обширные выдержки из «Утешения Философией» Боэция [ок. 480–524], в узилище которого, как известно, являлась однажды с беседами сама Философия [7, 207–217]. Детальное писание из трактата Северина Боэция полностью и зримо представлено в «Иконологии», начиная с броских букв, обозначающих путь от начального уровня «Практики» (Π) к вершинам «Теории» (Θ), и между ними, надо полагать, семь ступеней просвещения согласно тривиуму и квадривиуму, до мелких деталей платья Философии: «Она была облачена в одежды из нетленной ткани, с изощренным искусством сплетенной из тончайших нитей, их, как позже я узнал, она соткала собственными руками. На них, как на потемневших картинах, лежал налет забытой старины» (De cons. I.1) [8, 190–191].

 

 

 

 

Да, даже некий загадочный налет «старины» здесь вполне передан, в виде разбросанных там и сям овальных пятен со штриховкой (Илл. 4).

Отметим особо, сколь радикально ранний христианский философ преобразил облик языческой Афины–Минервы, и сколь бережно особенности Боэциева символического взгляда на философию, в виде образца из «Иконологии», оказались сохраненными и донесенными до самого порога Нового времени.

Любопытное объединение традиционного сюжета, характерного для эмблематических сборников, и особого взгляда от Боэция можно наблюдать на одной из первых иллюстраций, изображающих Философию, в трактате Конрада Цельтиса [1.02.1459–4.02.1508] «Четыре книги о любви по четырем сторонам Германии» (1502). Единственная из прочих восьми в данной книге, иллюстрация [9, 5] снабжена монограммой Дюрера и, вероятно, ему и принадлежит. Philosophia здесь по-прежнему восседает на троне, со стопкой книг и скипетром в руках, увенчана короной и окружена венком и медальонами, в которых переданы главные, на взгляд Цельтиса (и Дюрера) философские традиции: египетская и халдейская (Protoms?), греческая (Plato), латинских поэтов и риторов (Cicero, Virgilius) и немецкая (Albertus). По углам изображения размещены аллегории природных стихий

(огонь, воздух, земля, вода), одновременно призванные отсылать в области четырех человеческих характеров (холерик, сангвиник, меланхолик, флегматик)[4]. Следы описания из Боэциева «Утешения» также легко прочитываются, они на шарфе дамы, ниспадающем к ее коленям – семь аббревиатур, столбиком или лесенкой, для семи свободных искусств, которые лежат между «пограничными» буквами Θ и Φ (последняя вместо исходной Π?). Завершает всю довольно сложную композицию букв знаменитый инициал Альбрехта Дюрера. Теперь, разве что, нам осталось напомнить, и подчеркнуть, что для совы в этом обильном и громоздком собрании никакого внимания не уделено(Илл. 5).

 

 

Впрочем, незначительное место в символико-эмблематическом репертуаре рассматриваемой эпохи у совы все же осталось. Так, в исторически первом собрании эмблем — «Emblematum liber» (1531, много др. изданий) Андреа Альчиато [8.05.1492–12.01.1550] нетрудно найти ее изображение, помещенное на геральдическом щите (щит, в свою очередь, закреплен на стволе дерева) и снабженное девизом «Prudens, magis quam loquax», — разумнее, чем говорить. Далее, обязательная для полноценной эмблемы развернутая подпись [10, 22] указывает и разъясняет, в стихотворной форме, основной античный источник для идеи сентенции и самой эмблемы:

Noctua Cecropiis insignia praestat Athenis,

Inter aues sani Noctua consilii.

Armiserae merito obsequiis sacrata Miner[v]ae est,

Garrula quo cornix cesserat ante loco.

Или, в передаче элегического дистиха по-русски, близко к античному размеру (перевод любезно выполнен Н.К. Малинаускене):

Знаком защиты сова предстала Афинам Кекропа

Только сова среди птиц дарует здравый совет.

Место по праву, где прежде сидела каркуша-болтунья,

Ныне она заняла, делу Минервы служа.

Античным источником сентенции, которую в визуальной форме внедрял в состав «Emblematum liber» деятель итальянского Возрождения, является история с увольнением болтливой вороны со службы Афине и заменой ее на мудрую сову; изложена в «Метаморфозах» Овидия (Ov. Met. II. 562–565). С тех баснословных времен ворона и сова непримиримо враждуют, и отношения их предстают очередным «общим местом» в европейской эмблематике, причем, заметим, в этой конфигурации отсылки к «чистой философии» (к Афине–Минерве) попросту исчезли. Сценку схватки вороны и совы мы можем найти, например, в составе иллюстраций знаменитого просветительского проекта будущего российского императора Петра I — большого сборника «Символы и эмблемата» (1705, Амстердам), с заголовком «Ворон бьется с совой» и девизом «Нет мира между нами» [11, 102–103].

Однако некоторая драматургия схватки двух эмблематичных птиц была сохранена и своеобразно переосмыслена. По отношению к сове по-прежнему сказывался общий настрой эпохи. Так, заглянув в «Новейшую Иконологию» Чезаре Рипа (1625), мы можем констатировать: сова в паре с

вороном (где они продолжают, между прочим, препираться) сопровождают даму по имени Суеверие, Superstitione. Глядит бедняга с печалью и недоверием на звездную сферу, ибо астрологи морочат ей голову, пытается подсветить себе факелом (невольно вспоминается тот же эпизод у Кунрата), и заодно подмышкой руки с факелом крепко придерживает трусливого зайца. А в волосах на прическе Суеверия сидит еще одна сова, существенно мельче той, что хлопочет на земле (Илл. 6).

– Станешь ли тут мудрее, когда сова (или даже совенок) попросту садится тебе на голову?!

 

Фундаментальные пояснения из античных авторов о пяти страницах последующего текста [12, 656–660] пересказывать здесь нет никакой возможности. Заметим лишь, сколько великолепных имен мелькает при этом: Вергилий, Цицерон, Апулей, Овидий, Плутарх… Итог и без того вполне ясен: «философская сова» служила здесь вовсе не Мудрости.

Осталось подойти, собственно, к данным классической Греции. Обильную информацию о месте и роли совы в культуре античности дает, конечно, добротная статья R. Will в «Малом Паули» [13]. В рамках нашей задачи полный обзор всех имеющихся там указаний, конечно, совершенно не достижим. Поэтому мы выберем и коротко опишем лишь два культурных события, которые можно считать ключевыми для избранной здесь темы — рассмотрения «союза» совы с Афиной–Минервой.

Первым таким событием следует назвать творческий выбор великого скульптора Фидия, установившего на афинском Акрополе (работа в интервале 447–438 гг. до н. э.) статую Афины Парфенос. В относительно позднем свидетельстве Павсания в «Описании Эллады» читаем на сей счет: «Статуя Афины изображает ее во весь рост в хитоне до самых ног; у нее на груди — голова Медузы из слоновой кости; в руке она держит изображение Ники [Победы], приблизительно в четыре локтя, а в другой руке — копье; в ногах у нее лежит щит, а около копья — змея; эта змея, вероятно, — Эрихтоний» (Paus. Кн. I. XXIV. 7) [14, 65]. Павсаний, как видим, сову не приметил либо не придавал ей особого значения. Существенно иначе выглядит сообщение о сове (и совах) в «Олимпийской речи» Диона Хризостома, примерно того же времени. Знаменитый оратор начинал свою речь с общей похвалы именно сове, ее «стилю поведения» уподоблял поведение подлинного философа (при этом софистов считает сродными павлину, а поэтов — лебедю либо соловью), и затем напоминал: «Имея ее [сову] в виду, говорят, что сова любезна Афине, прекраснейшему и к тому же мудрейшему из божеств, — недаром у афинян сова даже удостоилась резца Фидия: он не счел ее недостойной стоять рядом с богиней, и народ это одобрил, между тем как Перикла и себя самого, по преданью, он изобразил на щите лишь тайком» [15, 283]. Это, насколько мы можем теперь судить, единственное уцелевшее свидетельство о действительном размещении совы подле Афины Парфенос.

 

 

Второе ключевое событие в истории символического бытования образа совы — это появление в денежном обороте Аттики серебряных тетрадрахм (Илл. 7). Именно они явили самое устойчивое и надежное соединение очертаний богини Афины и совы: Афина на аверсе, сова с плодами оливы на реверсе. Очень похоже, что серебряные тетрадрахмы Афин как раз и стали тем пусковым, отправным пунктом для всей символической истории «совы Минервы», которой мы доискиваемся. Символизируя греческий полис (напомним, что оборотные стороны греческих монет, с введением двустороннего чекана [16, 30–31, 58, 63], регулярно обозначали городскую общину, παράσημον), на Агоре которого всегда селились совы-сычики, и наряду с веточкой оливы (оливы эллинам, по свидетельству мифографов, даровала именно Афина), сова становилась и символом финансово-денежного преуспеяния Афин времен Писистрата или Перикла: она с полным основанием сопутствовала полновесной серебряной монете[5]. Можно сказать, что в историю и культуру Эллады сова вошла здесь как своеобразный торговый знак Лаврийских рудников, находившихся в окрестностях Афин и афинское благополучие питавших[6]. Или — как зримое свидетельство серебряно-рудной τέχνη Афин.

Нельзя не отметить и тот известный историкам факт, что «совой» стало принято называть всю, взятую целиком афинскую серебряную тетрадрахму. Переводя эту фактичность в сферу культурных смыслов, можно утверждать, или, говоря осторожнее, предполагать, что сова на тетрадрахме долгое время как бы понесла на себе общую ношу символического «союза» с богиней Афиной. Часть и здесь заместила целое. В комедии Аристофана «Птицы» (414 г. до н.э.) даже закрепилось остроумное суждение о «лаврийских совах» [17, 70]:

Знаем: хочет первым делом получить любой судья

Сов блестящих на монетах, на лаврийском серебре,

Обещаем — заведутся и в дому и в кошельках

Эти совы и блестящих вам совяток наплодят.

Популярность и авторитет монеты были столь высоки, что, уже без привязки к афинской принадлежности, некоторые города-полисы охотно штамповали тех же «сов» [16, 65].

Разумеется, кроме такого рода «технической» или экономической корреляции нельзя сбрасывать со счетов и более древние связи Афины и совы. Например, известный эпитет «совоокая» многими исследователями понимается как свидетельство догреческого, то есть хтонического происхождения Афины, причем преимущественно как птицы, как совы. Читаем у А.Ф. Лосева: «О совином прошлом Афины Паллады, несомненно, говорит ее постоянный эпитет у Гомера glaycōpis, который переводчики едва ли правильно понимают, как “совоокая”. Скорее это, может быть, “соволикая”, “сововидная” или “с видом совы”» [18, 59].

Здесь самое время напомнить, сколь великое множество иных свойств и атрибутов имелось у греческой Афины. Это и зооморфный элемент в ее облике, к примеру, качества змеи, и многочисленные космические рудименты (связи с мировыми стихиями), и вегетативные связи, например, с масличным деревом, а также с ивой и кипарисом, и другие, менее часто упоминаемые [18, 59]. Можно даже, как в свое время отмечал А.Ф. Лосев, завершать здесь впечатляющим перечнем и суммарно: «Итак, Афина есть эфир, солнечная сила, гром и молния, облака и тучи, ветер, воздух и вода, земля, змея, сова, ласточка, ястреб, морской орел, цапля, коза, лошадь, ослица, подземный мир; или, попросту говоря, Афина есть весь космос. Можно ли после этого удивляться, что Афина есть также и сама судьба?» [18, 68].

Не исключено, что к указанному догреческому (хтоническому) прошлому Афины, Афины с совой, можно было бы отнести изображение с так называемого «рельефа Берни», который хранится ныне в Британском

музее[7]. Рельеф представляет собой прямоугольную терракотовую плитку высотой около 50 см и шириной 37 см, относится к Южной Месопотамии и датируется 1800–1750 гг. до н.э. Изображена обнаженная женщина с птичьими крыльями, ноги ее на уровне ступней превращаются в когтистые лапы. Стоит на двух лежащих львах, и по обе стороны от них расположены еще две (непропорционально крупные) совы (Илл. 8).

 

 

Заметим, что и крылья и лапы сов выдержаны в той же манере, что и зооморфные черты женской фигуры, и это позволяет предположить в ней самой именно «совиный» облик. Невольно вспоминается упомянутый выше эпитет glaycōpis, античной традицией устойчиво относимый к Афине Палладе.

Теперь, обозревая ретроспективу от XXI века до столь давних, воистину хтонических глубин прошлого, мы можем сделать некоторые (разумеется, предварительные) выводы и обобщения. Как видим, из обширного и, можно даже сказать, весьма трудно обозримого «признакового пространства» столь многих атрибутов и свойств Афины как-то отделилась и выделилась (мы вкратце попытались рассмотреть — как) и в наше время явилась минимальная деталь, пришла единственная символическая сущность — скорее всего, с оборотной стороны афинской серебряной тетрадрахмы перелетевшее к нам пернатое существо с огромными, в упор смотрящими глазами и цепкими коготками. Ее пристальный и окрыленный взгляд поневоле требует для себя особого внимания и взывает к подлинному пониманию.

Сова, как символическое выражение самой философии, философии как таковой, предстает перед нами со всеми нюансами и извивами смыслов, обретенных или временно оставленных ею на протяжении многих веков культурной истории. Глядя на столь сложный, запутанный, извилистый путь в лабиринте смыслов, мы можем проследить практически все этапы генезиса и развития живописного образа интересующей нас сущности (или существа), причем в логической цепочке, в свое время точно указанной А.Ф. Лосевым: нулевая образность (простой признак) — образ-индикатор — аллегория и метафора — символ — миф [20, 408–452]. Получили мы и прекрасную иллюстрацию к известному утверждению А.Ф. Лосева о смысловой многомерности (доходящей до развертывания в бесконечный ряд) всякого символа [21, 203–221]. Мы постарались показать, что «сова Минервы», со всей своей богатой культурной биографией, действительно предстает перед нами как подлинный символ.

 

 

 

ЛИТЕРАТУРА

  1. Торжествующая Минерва, общенародное зрелище, представленное большим маскарадом в Москве 1763 года, генваря дня. – Печатано при Императорском Московском Университете. 24 с. (без пагинации, текст объединяет либретто и афишу маскарада).
  2. Гегель Г.В.Ф. Философия права. М.: Мысль, 1990. 524 с.
  3. Кутырёв В.А. Cова Минервы вылетает в сумерки. (Избранные философские тексты ХХI века). СПб.: Алетейя, 2018. 526 с.
  4. Obereit J.H. Des Sprechers Nachteule: Avertissement von der Herausgabe einer endlich real-kritischen Final-Vernunft-Kritik und darzu allgemein zielfüglichen Syntheokritik. Jena, 1795. 8 S.
  5. Hüttner J., Walter M. Die Eule der Minerva aus vorhegelscher Perspektive: Obereits Avertissement (1795) an Goethe // Hegel-Studien. Bd. 53/54, 2020. S. 305–325.
  6. Khunrath H. Amphitheatrum sapientiae aeternae, solius, verae, christiano-kabalisticum, divino-magicum, nec non physico-chymicum, tertriunum-catholicon, instructore… Hanoviae [Hanau]: excudebat Guilielmus Antonius, 1609. 222 p.
  7. Iconologia overo Descrittione di diverse-imagini cavate dall’ antichita, et di propria inventione, trovate, et dichiarate da Cesare Ripa Perugino… Di nuovo revista et… ampliata di 400 imagini… Roma: appresso Lepido Faeij, 1603. 523 p.
  8. Боэций. «Утешение Философией» и другие трактаты. М.: Наука, 1990. 416 с.
  9. Celtis C. Quatuor libri amorum secundum quatuor latera Germanie. Nürnberg: Sodalitas Celtica, 1502. 78 p.
  10. Emblemata Andreæ Alciati, Iurisconsulti clarissimi… Lugduni: Apud Gulielmum Rouillium, Sub Scuto Veneto, 1548. 182 p.
  11. Symbola et emblemata jussu atque auspiciis sacerrimæ majestatis… imperatoris Moschoviæ Magni Domini Czaris, et Magni Ducis Petri Alexeidis, totius Magnaæ, Parvæ & Albæ Rossiæ… excusa. Amstelӕdami: Apud Henricum Westenium, 1705. 281 p.
  12. Della novissima Iconologia di Cesare Ripa Perugino… – In Padova: Per Pietro Paolo Tozzi, 1625. 734 p.
  13. Will R. Eulen (Striges) // Der Kleine Pauly: Lexicon der Antike. Bd.4. München: 1979. Sp. 421–423.
  14. Павсаний. Описание Эллады. [В 2 тт.]. Т. 1. М.: АСТ: Ладомир, 2002. 491 с.
  15. Дион Хризостом. Олимпийская речь, или Об изначальном сознавании божества / Пер. Н.В. Брагинской и М.Е. Грабарь-Пассек // Ораторы Греции. М.: Художественная литература, 1985. С. 283–303.
  16. Зограф А.Н. Античные монеты. Материалы и исследования по археологии СССР. М.: Издательство АН СССР, 1951. 264 с.
  17. Аристофан. Комедии. Т. 2. М.: Искусство, 1983. 518 с.
  18. Лосев А.Ф. Олимпийская мифология в ее социально-историческом развитии. М.: Изд. МГПУ им. В.И. Ленина, 1953. 244 с.
  19. Frankfort H. The Burney Relief // Archiv für Orientforschung, Berlin, 1937/39. Vol. XII. P. 128–135.
  20. Лосев А.Ф. Знак. Символ. Миф. М.: Издательство Московского университета, 1982. 480 с.
  21. Лосев А.Ф. Проблема символа и реалистическое искусство. М.: Русскiй Мiръ, 2014. 736 с.

 

[1] Расширенная версия доклада (прочитан 28 октября 2022 г. в «Доме А.Ф. Лосева» на Арбате) на Международной научной конференции «Свидетель века. К 100-летию Азы Алибековны Тахо-Годи».

[2] В оригинале: «die Eule der Minerva beginnt erst mit der einbrechenden Dämmerung ihren Flug».

[3] Вольный перевод с нем. языка: Зачем тому очки, и факелы, и свечи, / Кто очи рад сомкнуть, чтоб ничего не зреть?

[4] Гипотеза: не после ли работы над этим заказом задумал Дюрер свою гениальную «Меланхолию» (1514)? Напомним, что в оригинале этот офорт назван «Melenсolia – I», и цифра в названии, как уже отмечено исследователями, вполне намекает на серийность замысла: изобразить все четыре «характера».

[5] Чеканка серебряной тетрадрахмы началась около 512 г. до н.э. (после победы эллинов над персами в битве при Марафоне) и продолжалась примерно 4 века. Массовый выпуск монеты обеспечил полную реконструкцию Акрополя, строительство Парфенона и многолетнее ведение Пелопонесских войн.

[6] Между прочим, уже античные писатели отмечали, что те же совы во множестве обитали на рудниках. «Философская сова» вполне могла, тем самым, по-своему выражать сразу и Афины, и рудники Лавриона.

[7] Название дано по имени С. Берни, лондонского антиквара, одного из владельцев терракоты. Долгое время шла дискуссия о подлинности артефакта, теперь подлинность признана, однако нет консенсуса по поводу идентификации божества (Иштар? Эрешкигаль? Лилит?). Первая по теме публикация [19].

 126 total views,  4 views today