Меньшикова Елена Рудольфовна. По ком стучит Хирш, или картельный сговор псевдопросвещения ( на правах сатирического дифирамба)

 

Меньшикова Елена Рудольфовна

Новый Институт Культурологии (Москва)

 кандидат культурологии, независимый эксперт, философ, теоретик искусства

Menshikova Elena Rudolfovna

New Institute for Cultural Research (Moscow),

Candidate of Cultural Research, independent expert, philosopher, theorist of art

  E-mail: elen_menshikova@mail.ru

УДК 1.11.117

По ком стучит Хирш, или картельный сговор псевдопросвещения ( на правах сатирического дифирамба)

  1. Обращение Ума и Отщепенчество

Абстракт: «Отщепенчество» – это промежуточная культура. Современное «отщепенчество», пропитанное корпоративным духом, молится только одному богу – Обману, модусом (modus vivendi) своего существования считает триаду: удовольствие, желание, потребление – а потому пребывает на низшем уровне органики, для которой важным было (и остается) «буря и натиск» (по Дарвину и Шиллеру) – эмоции и насилие – те копья, что приводят своего колона (держателя) к успеху ‘примитивным способом’ – уподобляя среди подобных же. Первая книга об этой прослойке (типе) людей, которая так и называлась – «Отщепенцы», что дала определение, описав явление, что начало складываться в России после отмены крепостного права, была написана Н. В. Соколовым, полковником Генерального штаба и публицистом «Русского слова», но после ее издания в 1866 г. автора арестовали, а тираж уничтожили. По истечении полуторалетнего заключения в Петропавловской крепости Соколов был выслан в Астраханскую губернию, откуда сбежал, а в эмиграции примкнул к бакунинцам. Это еще одно свидетельство из «жизни вирусов» – критика социальных явлений приводит к оппозиции, что ведет к диссидентству, что планирует и проводит «по скайпу» контрреволюцию – как бы издалека – из шалаша Лонжюмо.

Отщепенчество, толкаясь в очереди робототехники за искусственным интеллектом, сводит всю цивилизацию к «потребительской корзине», надеясь виртуальностью снять головную боль, множа фармакологическую зависимость, развивая космический эскапизм, привыкая и не сопротивляясь искусственной еде и лени, подсаживаясь на иглу «блаженного безделья», и провозглашая манифестом поколения «праздность» как «последний довод королей», таким образом обретая для себя «сословие» – ранжир – привилегиями равное аристократии. И эта нехитрая упаковка «сливок общества» – так называемых элит – теперь доступно всякому благодаря анонимности, офшорным зонам, разнесенным одуванчиковым десантом по планете, ростовщическим офертам банков, профанации искусства и образования, распылению ширпотреба.

 

Ключевые слова: Сознание, «псевдопросвещение», «обращение Ума», «отщепенчество», смещение акцентов, Смысл, оптимизация культуры, «фашитизация культуры», «Кромешный мир», «человечность», сатирический дифирамб.

 

ON WHOM HIRSCH IS KNOCKING, OR A CARTEL  conspiracy of  PSEuDO-ENLIGHTENMENT (on the rights of a satirical dithiramb)

  1. CONVERSION OF THE MIND AND The Renegadeness

Abstract: “The Renegadeness” is an intermediate culture. The modern «renegadeness», saturated with the corporate spirit, prays only to one god – Deception, considers that the triad: a pleasure, a esires and a consumption – are modus (modus vivendi) of his existence, and therefore remains at the lowest level of organic, for which “storm and onslaught” (according to Darwin and Schiller) was important (and remains) – emotions and violence – those spears that lead their colonus (holder) to success in a ‘primitive way’ – likening among similar ones. The first book about this segment (type) of society, which was called “Renegades”, giving a definition, describing the phenomenon that began to take shape in Russia after the abolition of serf reform of 1861, was written by N.V. Sokolov, colonel of the general staff, journalist of the “Russkoye Slovo”, after the publication of which in 1866, the author was arrested, and the circulation was destroyed. After a one and a half years of imprisonment in the Peter and Paul Fortress, Sokolov was expelled to the Astrakhan Governorate, from where he escaped, joined the Bakuninians in exile. This is another evidence from the “life of viruses” – criticism of social phenomenon leads to opposition, which leads to dissidentism, that it plans and conducts counterrevolution – as if from far away – from Longjumeau`s hovel.

The Renegadeness, hustling and standing in line of robotics for artificial intelligence, reduces civilization to a “consumer basket”, hoping to sooth a headache by virtuality, developing pharmacological addiction, developing cosmic escapism, getting used to and not resisting artificial food and laziness, taking to the needle of “blissful idleness”, and proclaiming the manifesto of the generation “indolence” as “the last argument of the kings,” thus gaining for itself an estate equal in privilege to the aristocracy. And this simple packaging of “the bee`s knees” – the so-called elites – is now accessible to everyone thanks to anonymity, offshore zones, scattered on the planet by dandelion troops, usurious offers of banks, profanity of art and education, and spraying consumer goods.

 

Keywords: Consciousness, “pseudo-enlightenment”, “conversion of the Mind”, “The Renegadeness“, shifting of emphasis, Meaning, optimization of Culture, “fascistization of Culture”, “Pitch-black world”, “humanity”, satirical dithyramb.

 

 

Окидывая взглядом день сегодняшний как бы со своей Фудзиямы – внутреннего окопа, вознесенного к небесам, – на весь коловорот жизни и бег и бегство «настоящего» и вездесущего, хочется заметить со всей прямотой изысканного прямодушия, но словами классика: «Все смешалось в доме Облонских…», но при этом продолжить иным: «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды…., – словом, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли…»[1], явно прибегая к излюбленному нами приему контаминации (со времен диссертации), – тем самым мы нисколько не погрешим против Истины, но наткнемся на ту Стену Плача, что неся в себе и собой «коловорот общения», являет   великое «смешение» Трафальгарской площади, где клошары, паяцы и бездельники – «мертвые души» всех времен и народов – демонстрируют Опрощение Культуры на фоне архитектурных монолитов У. Уилкинса и Дж. Гиббса: Лондонской национальной галереи и Церкви Св. Мартина. Именно «смешение» акцентов и смыслов, царящее сейчас и создающее ощущение неминуемого обрушения Вавилонской башни, обнаруживает «смещение» понятий, за которым, как маркитанская повозка  Мамаши Кураж, врывается «Кромешный мир» – антимир – без умозрений, но с кровавым подбоем подлости. Явление «кромешности» мира описал и вручил мiру Дм. Лихачев, но помнят ли современные «академики» и выпускники всевозможных академий, что будущий академик Лихачев анализировал Бунташный век – 17 столетие? Скачки и «стачки» кромешности рассматривались историком русской культуры как ‘цивилизационные паузы’, что отчасти закономерны, отчасти направляемы, но с завидным постоянством случаются в социуме: сначала обнаженная грудь статуи возмущала умы, а затем введенный в Сенат конь Калигулы ставил печать копытом – исполняйте! Полагаю, что не дожив до «оклошаривания» Культуры, Дмитрий Сергеевич, как и Алексей Федорович (Лосев), избежали как минимум инфаркта. Именно это случилось с Вадимом Рабиновичем – «нашим Сократом», когда Министерство культуры (им руководил тогда В. Мединский, который в марте-апреле 2022 г. возглавлял переговорную группу в Киевом) решило разыграть покер «оптимизации», начав его с малого, но значимого – РИКа – Института Культурологии, основанного и задуманного Лихачевым как научно-исследовательский институт, занимающийся отысканием, сохранением и целеполаганием Смысла в культуре, а культура – это вам не фунт изюма или три килограмма ценнейшего мяса (как считает новейшая «культурология», что сейчас «готовит экскурсоводов с базовым английским» (прямая речь завкафедры в частной беседе), являя собой рекламный проспект к туризму, отрасли, призванной «зарабатывать» на пустом месте, что из «смыслов» научилась делать медные значки и сувениры), – отнюдь, это все, что создает и производит Даром Духа ваше (человеческое) Сознание – все, что вокруг человека, даже образы природного мира – они одухотворены (сиречь, очеловечены) Сознанием человека, трудом и трудолюбием его ума, стоянием этого ума, его радением, его самостоянием.

Замечу, ‘смешение смыслов’, что обнаруживают некоторые выступления современных «гуру» информационной политики, обнажают не просто их ошибку, как некое «заблуждение», но ‘тактическую уловку’- как ловушку для Ума – или сшибку понимания. Так один основатель практически опричной секты, популярный и велеречивый, позволил себе высказаться несколько некорректно: дескать, «’человеческое’ в народе самому народу раскрыла только советская культура». Да? А Лев Николаевич своим Платоном Каратаевым не возвещал об этом – сверх человеческом, гуманном гуманизме? А Катюша для Вас не слишком «человечна»? А Карамзин? А Ломоносов? А Гоголь с Акакием Акакиевичем и Хомой Брутом, Пушкин с «Выстрелом» и «Пугачевым»? А как быть с Лесковым? А что делать с рассказами Чехова, прозой Аксакова, Горького – разве не «человеческое» они искали и находили каждой своей строчкой? Что Вы имели в виду уважаемый г. К.? Я понимаю, пугать всех участью землемера много проще – не сложнее, чем грозными ставнями постмодерна предвещать закат, – но непременно хочется спросить: коль вот Вы заметили наконец то самое «превращение» Грегора Замзы, почему не оторвали ему лапки в нулевые, почему дождались, чтобы просома (головогрудь) членистоногого оборотилась в становой хребет культуры?  Разумеется, мы выражаемся метафорически – ибо «метафора и есть крылатый квант Смысла»[2], но утверждать, что «человеческое» возникло только в советской культуре, минуя русскую, да еще не сходило за угол – в мировую (без Боккаччо, Бальзака, Гюго, Диккенса, О’Генри, Мериме, Шекспира, Сервантеса, де Костера, Фолкнера – не перечесть (можно конечно, но размер статьи ограничен, увы), по крайней мере, неосторожно для публичного оратора, что претендует на лавры «мудрейшего», едва ли не единственного философа современности, «авгура». Полагаю, «популизм» как некая болезнь может накрыть всякого неофита, однако некоторые преодолевают напасть – иные, уверуют в свое «предназначение» и давай «перевоплощаться» в проповедника, сиречь, Свифта, – да так уже привыкают к новому облачению, что и ряса дырявая, и глаголы все сплошь азбучные, и паства поредела, но уходить не хочется, к тому же если паства сплошь из лилипутов (по мнению пастора), то о своей «человечности» она узнает только из уст «преподобного», а потому это его «долг»: вещать и как можно долго – до тех пор, пока «все жизни, свершив печальный круг», не угаснут. Смеясь, прошепчем лишь слова шекспировской Гекаты: «Людей погибель – в похвальбе, уверенности их в себе»[3].

Так, мы всколыхнули тень нашей собственной мыслительно-побудительной триады: «Предназначение-Преображение-Преодоление»[4] – что нибелунговой тенью Рыбы-Кита, проявлявшего «человечность» к человеку долготерпением, либо поднявшейся волною от уходящего Чудо-Юдой кита – ускользающей «человечности» в сознании народном – то есть восприятии самого себя, иначе ‘самосознании’ и ‘понимании’, а с ними и ‘представлении’ о самом себе, ускользающем именно в мутном озере смещенных акцентов полюбившего кафедру театрального режиссера, вдруг вынесло нас к нашей же идее, высказанной и выпущенной соколом научного наития, еще прошлой осенью (в октябре), где впервые, замечу, публично: письменно, я поставила вопрос о «фашитизации культуры», но именно за этот конкретный термин (как антимир у Лихачева)  моя статья вдруг как-то «завалялась» на месяц в редакторском портфеле одного теоретического столичного журнала, входящего во все «должные» и разрешенные на момент осени 2021 г. списки и базы научного цитирования, – я прочитала «корректировку» моего восприятия словно ‘рекогносцировку на местности’ – того изменившегося после взрыва вулкана ландшафта, что многими и сейчас не виден, – статья была перенаправлена вмиг и напечатана в декабре – без купюр и изменений. Так вот на выпад рапиры: о «человечности» народной, что открыта была народу только Советской властью (со слов «златоуста»), ответствуем уколом нашего зонта: об этом праве и владении – человечностью – и вместе «предназначении» Человека – простого и малого, великого, всякого – равного – говорила, вещала и пела русская литература (а вместе с нею и русская культура), начиная с Былин и обрядовой поэзии, было закреплено-отпечатано в орнаментах и узорах вышивки, плетения и ткачества. Теория 3-х П («Предназначение-Преображение-Преодоление») словно Конек-Горбунок выскочила и в «Фиванской вражде»[5] – и мы к ней обязательно вернемся, ибо она оказалась архиважной в современном мире, который не то, что пошатнулся и летит, по мнению некоторых, если не в лузу, то сточную канаву, – нет, его основательно раскачивают и разыгрывают в кости, подбрасывая выше, дальше, о стенку – словно обращая футбольный мяч в тряпицу, подобно древним ацтекам и майя когда-то, что «игрой в мяч» проходили свою инициацию в социуме.

Сейчас мы вновь поднимем вопрос о «фашитизации культуры» – том самом ‘обращении Ума’, что входит в систему «Троянского Терроризма» (освещению которого мы посвятили не одну статью – наше уважение главному редактору «Credo New»!) – «сумму технологий, направленных на захват Терры (чужой) с помощью обмана, паники и насилия» (краткая формулировка)[6], что можно благодаря волшебству родной речи (русской) воспринять как «оборачивание», иначе «перерождение», «трансформацию» ума-рассудка, или же как «послание» – ‘публичную речь’, ‘выказывание’ того же самого Ума. Обращение как «оборотничество», что как распространенный прием волшебства из народных сказок, исследованию которых посвящены такие же волшебные по силе значимости работы русского/советского филолога Вл. Проппа, описавшего «оборачивание» как систему мировоззрения, а значит, как политическую рефлексию, свободно существовавшую в русской культуре, неожиданно (хотя для автора все неожиданно, если он расслаблен отдыхом) всколыхнуло то «ускользающее восприятие», что живет всегда в вас – вашем бездонном Сознании – колодце смыслов, ментальном, карманном континууме, когда на фоне изумрудного моря всплыли глаза волка – зеленые глаза неотразимого Николсона, уже «обернувшегося» Волком, уже укушенного волком, уже превращающегося каждую ночь в Волка, холодные глаза мужчины, что вдруг тают в водной ряби, являя обольстительные миндалины женских глаз – смеющихся очей -олив Мишель Пфайффер, возлюбленной героя Николсона-Волка, пожелавшей быть с ним «одной крови».[7] Невинное «обращение» – нападение волка, в котором «следствие» стало внешним фактором риска – не внутренним побуждением, повлекло за собой вольное «обращение-перерождение», что оказалось возможным «по моему хотению» – или, как выражаются компатибилисты  из московской «школы сознания» (при МГУ)[8], «свободой воли» желающего. И вот глаза интеллектуала (герой возглавлял отдел в большом издательстве) – умные, искушенные Разумом и человечностью, обращаются вначале в вожделенные глаза искусительницы, а потом звериные глаза лесного убийцы – простого насильника – санитара леса, как иногда пишут зоологи, глаза, утратившие свою «человечность». Вот такая метаморфоза всплыла буем при упоминании термина «фашитизация культуры». И поскольку мы сейчас (автор) пребываем в качестве ни от кого независящего эксперта – волею все той же самой  Мадам Оптимизации (девять с половиной лет), то мы (автор) обязуемся совместить два значения русского слова «обращение» – предъявить речь рассудка про «оборачивание» Ума, что обнаружил он путем простым – тропой калик перехожих: прямых и долгих – опытом собственных заблуждений. Именно заблуждений, поскольку автор – человек, и ничто «человеческое» ему не чуждо.

И в череде тропинок, что вели не туда, куда надо, оказался открытый конкурс вакансий, в который я зареклась наведываться еще в 2016, но «неисповедимы пути Господни», – и потом, разве на грабли кто-то наступал единожды? Что он нам дал сейчас: в конце февраля и в начале марта 2022 – то есть в самое начало спецоперации  на Донбасе (войне по сути)? Опыт – не разочарования – я не девочка, чтоб обижаться, и потом «обижаться» на разводящих – не тебя даже, но всю Культуру (в совокупности основ и понятий) – некогда, незачем, но посмеяться можно. К вопросу «формирования характера», и «характера в науке»: в феврале 2013 г. после вручения мне «увольнительного листка» в кофе-брейк на конференции, проводимой нашим сектором (Теории искусств) в РИКе, перед моим выступлением (о «рабстве», которого не было в древнем мире) – я формально еще числилась в сотрудниках института до мая,  но вдруг получаю уведомление-отказ от Программного комитета Антропологического конгресса на свою заявку участника, отправленную буквально «мигом» в ответ на рассылку устроителей научного мероприятия с широкой повесткой тем, касающихся человека и человека в культуре, – отказано, ибо «в списках не значится» боле. А тема была мною предложена, считаю, важная и прекрасная:

«Отщепенчество как цивилизационная модель мегаполиса, или кочевники и черные охотники в декорациях разрушенного полиса»!

Тогда волевым решением еще не уволившийся (это произойдет в июне)  наш директор, К. Э. Разлогов, берет мой доклад в свой сектор «Город как источник трансформаций социально-гуманитарного знания и современная культурология» – под свое еще не спиленное крыло – и мне удается выступить с докладом в июле 2013 г. – но при каких мизансценах!? Предоставив мне слово, спикер секции, а это был уже новый ученый секретарь РИКа – дама с высшим техническим образованием (как потом выяснилось), начала прерывать меня после каждого предложения, причем даже на фразе, что ей «категорически» не нравилась, – через пять минут такого речевого форс-мажора тихий голос нашего мэтра культурологии заметил: «Либо прения, а потом доклад, либо доклад, а потом прения»,  – так зашикивание (шипение буквальное) и речеговорения возмущавшейся ‘соптимизированной’ к нам инженера железнодорожного транспорта (видимо, не без саркастической злой Воли господина Министра) моими вольными смыслами, привыкшими к смыслополаганию и глубокому залеганию, краткой аргументацицей были остановлены – на время доклада, а затем спикер отвела душу, как умела. И да, доклад мой до сих пор не напечатан, но через два года он был прочитан без купюр на одной Ялтинской конференции «философских чтений» – при гробовой тишине аудитории (!) – видимо, «оптимизацию» хлебали полными ложками. Разумеется, я не Ганс-Христиан, но в Китае  все говорят по-китайски, и «культурология» для науки является таким же «Китаем» – там все изъясняются «смыслами» и «образами понятий» – иначе, тебя не поймут твои же собратья по ветке – но к чему вахмистру соловьиные трели? Правильно – избыточны – очистить как «авгиевы конюшни»! Не мудрено, что ‘соловьи культурологии’ замолчали – иные сразу, иные же отлетели: ко к небесам, кто – за кордон, иные постарались сменить оперенье: лейб-гвардии мундир на холстину партизана – и одни, словив волну и оседлав Цифру, глас потеряли, словно его и не было, а иные – фрондерствовали, но в чистом поле – и таких не замечали, словно их нет – не видно в этом дико диком чистом поле «оптимизированной науки», «выхолощенного образования» и «расхристанной культуры»![9]

Ах, если бы эта ситуация не была «повторением пройденного»![10] Так я примкнула к «философии» – а куда кроме, если все статьи и книги о ней и с нею в обнимку, если даже дипломные работы – экзистенциально-сущностные (о «зависти» у Олеши и «природе карнавала» у Платонова), и потому вполне можете называть меня «русским Ноамом Хомски в юбке»[11], но «спою» культурологически: на конференции, всякой, не должно возникать «консенсуса», как и «летального исхода» кого-то их участников – но только выражение собственной позиции – определенного статуса Понимания проблемы. И без «проблемы» не стоит и гусли расчихлять. Из «удивительного»: почти одновременно я направила две заявки «участника»: одну русским антропологам, а другую – на Всемирный философский конгресс в Афины, так вот философов тема «гротескного сознания», что действует как ‘точка бифуркации’, не смутила и не возмутила, и да, тогда еще можно было читать доклады на родном языке, но при наличии английского варианта на проекторе экрана, а вот в 2019 г. произошел сброс адреналина: читать только на английском! – запрет на русскую речь стал полным (конференция, посвященная теме «благоденствия» или «возможности эвдемонии», в Афинах) – так моя научная гипотеза «оклошаривания» или ‘насильственной оптимизации культуры’ стала приближаться к границам теории – «Кромешному миру» Лихачева, пополняясь примерами «клошар-просвещения» день ото дня, о дождя к «Дождю», от эха до «Эхо».

Я привыкла оперировать смыслами, которые художник вложил в свои произведения – художественным наитием и Образом восприятия – это моя специфика, моя задача найти/увидеть Образ Понятия и дать развернутое его «обоснование». И между тем подсказки нам шлют художники заранее: замечая оползни и наблюдая разрушение ‘культурного ландшафта’ за «пять минут до беды» – как змеи, птицы, косули, сурки – вся лесная и морская братва – так «Вторжение» Ф. Бондарчука легко и затейливо: в стиле экшен – указало пути и средства преодоления ‘Фиванской вражды’ и защиты граждан от ‘иновмешательства’ – это проводная связь, бумажная печать и информационный (он же идеологический) кокон. Этот культурологический кокон сплетен за полгода? А чем занимается Знание? Вся система Науки (образования) заполнена иноагентами – иной структуры восприятия, само Просвещение, оболгав как гадкого утенка, выставили вон – и оттого лицемерные доклады, индексированные Хиршем статьи, окольцованные Скопусом проекты, кричащие о своей «успешности», до сих пор в умах ‘научной братвы’ – а это далеко не те «смыслы», коими гордилась и к которым стремилась «русская наука». Книги всегда открываются на той странице, что позвонит в колокольчик, когда твой мысленный взгляд упадет на нее, – так Даниил Андреев напомнил: «Трагедия коренится в том, что научная деятельность с самого начала не была сопряжена с глубоко продуманным нравственным воспитанием»[12].

Задумывая эту статью, я полагала посмеяться над собственными заблуждениями (поисками работы по-старинке: по чести), полагала «очиститься по-Асклепию» – через смех и слезы прийти к свободе понимания, однако без погружения в ‘проблему опошления культуры сатирического дифирамба не сложить! Не будет петь гармоника Сознания! И «речь рассудочная» может восприняться всхлипами Обиды, речитативом очередного капитана Копейкина, а потому с трудом отыскав в своих архивах доклад про «отщепенчество», что по профессиональной привычке уже был оформлен «статьей» и лежал в файле под ником «Космос безъязычия», решено было пустить ее ледоколом, таким образом усложнив работу «автору» – сатирический дифирамб обретал не просто ребра, но плавники и хвост. Итак, сначала проблема-феномен на блюдечке, а уже затем мои сомнения и скетчи от общения с культурными индустриями, что освободят не только меня от моих заблуждений, но попробуют отвести блуд и от читателя. А вдруг долетит мой Смех до середины Днепра, да и перелетит на другую сторону – и вдруг разверзнутся хляби небесные да и прольется очистительный дождь над всей русской культурой – единой и неделимой.

 

космос безъязычия (2013)

 

“«Отщепенчество» – это промежуточная культура. Дисциплина диктует определиться с выбором пистолетов – а потому, для изложения нашей рабочей гипотезы мы используем термины, введенные предшественниками, осмыслявшими исторические процессы и закономерности развития человечества, – отщепенчество (Соколов), черный охотник (Видаль–Накэ), кочевник (Гумилев). Отщепенец не просто «человек-масса» (Ортега-и-Гассет) – этот тип хорошо представлен в обширной «человеческой комедии» Чехова – именно он мог скривить губки и сказать: «Я тоже кое-что имею, так сказать». Думается также, что, в силу определенных знаний и некоторого опыта, мы должны взглянуть на текущее взбалмошное состояние общества не с точки зрения здравого смысла, а придать ему (насколько это будет возможно) культурологический порядок.

Отщепенчество новой волны угрюмо и молчаливо, вместо лубочного балагурства, остроумного «толкования кривотолком», – привычного структурного упрощения при усвоении «чужого», несет с собой воинствующий шовинизм, распространяя вирус ржавчины в культурных конструкциях полиса со скоростью граффити. Отщепенчество не знает национальностей, как и границ, но также безгранично и в чувстве собственного превосходства, – оттого вопрос доминирования (власти) будет центрополагающим в этой «системе без ценностей».  ‘Стратегия выживания’ становится важнейшей из всех коммуникативных. Вместо «внедрения и усвоения» – внедрение и вытеснение. Кочевникам и черным охотникам нужна лишь «территория», желательно просторная, потому поглощение и расподобление предпочтительнее всех тактик, тем самым, нападая и защищаясь, они создают свою аннигилирующую среду, из которой выкачан воздух привычной культуры,  образуя свое ‘безграничное лукоморье’.

Потому не храм, но шоурум, не агора, но парковка становятся архитектурными ‘альфа и омегой’ современного мегаполиса, а толерантность и невежество его культурными скрепами. Возможно поэтому, «Чевенгур» следует рассматривать как первую пародию на тотальную реконструкцию буржуазного города в XX веке, при которой проект «города-сада» обернулся реальностью пустыря – «городом без границ» – опрокинутым ковчегом, разъятым на лучинки. Отщепенчество растворяет полис для разграбления, но при этом, раскрывая свои объятия ‘безъязычного космоса’, отправляет в зону «остранения» всякого, кто осмелится на собственный голос, темперированный и осмысленный.

В отсутствии истории «историческая культурология» поблекла, растеряла последнюю пыльцу и навела на всех тоску по несбыточному: разговору с Сократом, которому, увы, не цвесть еще долгое время. Зверь еще не повержен, но его шкура уже оцифрована и поделена между конкурирующими кланами. В эпоху «масскульта» (не постмодерна!), повального культпросвета и ‘беспошлинной манкуртизации’ время лишилось своей исторической конкретики. Но плачущую лиру скоро некому будет слушать, поскольку ее звуки будут резать слух своей глубиной и чистотой.

Мешочники 90-х через 20 лет лихо оформили научную базу под свое трансактивное внедрение-распределение, потеснив(?) всю структуру государства, привив всем и вся беспринципную спекуляцию как единственную форму товарно-денежных отношений, перепрофилировав все высшее образование, обязав вместо «быстрых разумом невтонов» плодить менеджеров среднего звена, которых по-прежнему нехватка на рынке труда, которому, что парадоксально, иные и не требуются, – только продавцы воздуха. Депрессия несостоявшихся приказчиков и менял множит круги оппозиционеров, то есть праздношатающихся (по мысли властьпридержащих) блогеров, размывающих границы социальных групп, увеличивая зону периферий и из круга псевдообразованцев, ибо современные вузы (надо честно признаться в этом) просвещая, а в большинстве своем (в лучшем случае) натаскивают тренируя для блиц-крика – забросу в какую- нибудь компанию, пропуском куда становится диплом по «спецзаказу». Таким образом, все возвращаются в реальность отщепенческой сферы, как бы назад в прошлое, что когда-то манило перспективами, да так осталось морочить голову ожиданиями быстрого накопления капитала. Жестянка (копилка денег) вместо развития и разговоров с Сократом.

И каток оптимизации лишь увеличивает маргинальную зону – до размеров сферы, в которой (может так совпасть) окажутся в равном процентном соотношении послушные и непослушные частицы оседающей ниц и вниз среды. На рынке вакансий только обслуживающий персонал – обслуга, так сказать, но как заковыристо звучат названия профессий – пиццемейкер, сушист, су-шеф, хостес. От уважаемой профессии журналиста, требующей высокой культурологической подготовки, глубоких аналитических и филологических способностей, остались только PR и копирайтеры – они нужнее, поскольку протягивают струны общения (товарно-договорные) между покупателем-заказчиком и продавцами услуг, коими я являются те, кто эти услуги совершает-создает-обеспечивает: от мастера маникюра и косметолога до логистов, то есть перевозчиков (не путать с логиками-философами). Словом, каток оптимизации лишь равняет площадь для лоточников и разносчиков.

К слову сказать, какое счастье, что наступают такие широкоформатные отщепенческие времена – вернутся, надеюсь, иносказания и ценность забытых истин, при условии, конечно, что язык Родионовых Арин будет не забыт и востребован хоть кем-то при такой культурологической стуже.

Из личного опыта последних дней: отделение культурологии ВШЭ проявляет заинтересованность только к «узким специалистам визуальной культуры и практикам коммуникативного менеджмента». Что это означает? Ровным образом только то, что на знания онтологического порядка не приходится рассчитывать студентам даже в элитарных учебных заведениях (заметьте, как слово – «заведение», имеющее площадную коннотацию: от богоугодного до питейного, основательно укрепилосьв качестве номинатива в определении образовательных институций). При этом как не вспомнить идеологическое клише, запущенное Лениным, о «важности» кино, и которое сейчас уместнее вспоминать, поскольку общая социокультурная ситуация обнажила лицемерие коммуникативных стратегий всей государственной машины, что действует в едином порыве под единым лозунгом «отжать», «обмануть» и «объегорить недотепу». Усеченная цитата звучит следующим образом: «Пока не ликвидирована безграмотность, для нас важнейшим из искусств является кино». Почувствуйте, насколько иначе ложится на восприятие тезис первого советского диктатора! Но даже он не предполагал на вечную недотепистость своих подданных – «пока не ликвидирована» – это предикат ускоренного действия, но сейчас его развернули вспять для ликвидации просвещения, чтобы маяк разрушить, плодя манкуртов.

Манипулировать необразованными, менее культурными, со сниженным (усеченным) ‘горизонтом познания’ или вовсе без него несомненно легче. Потому этот приказчиковый принцип: «объегорить недопепу», чем вовсю пользуются и пользовали и настоятельно рекомендуют к применению волки с Уолл Стрит  (фильм Скорсезе вышел через полгода после написания доклада, но сравнение ложится очень точно для понимания сути происходящего с обществом на разных полушариях планеты), и как идея фикс стал основой ‘рыночного фундаментализма’ и о котором вещают, научая со своих кафедр, ведущие экономисты-политологи, рекрутируя в армию терракотовых приказчиков послушных и исполнительных, но не способных на подвиг «самостоятельного мышления» – не то что подвижнический акт во славу отечества! – отсюда тяга к тропическому эскапизму и ‘бескрылому космополитизму’ – здесь корни перманентной эмиграции, и здесь, как ни странно, следы псевдо-баталий с плагиатом.

Собственные «суждения» не только иметь не должно (потому и возник в свое время тренд постмодерна, ибо, по сути, это «ориенталистская стратегия», направленная на захват и освоение чужих территорий (смысла ли, образов ли, приемов и манер искусно-вышивальных) с сопроводительным письмом от академических инстанций), но и не можно, поскольку навык ‘самостоятельного мышления’ отсекается в начальной школе или первого коллективного опыта – группы детского сада: минимум часов по родной речи, родному языку, родной образной картины мира, что называется «со всеми остановками», – страх потерять ярлык на кормление, понуждает прятаться в сплошном подобострастном цитировании, предпочитая чужую логику рассуждений, чужие аргумента, чужие образы, чужой «язык говорения». И реальность такова, что пространство мегаполиса выстраивается и заполняется такими вот угождающими чужими странниками – перекати-полем, алчущими выгоды любой ценой (за которой они и стоят, не уступая ни пяди), провинциальными самородками, теряющими свою «самость» в недрах мегалитических структур современности. «Выгодно себя продать» – это наиглавнейший лозунг человеческой экзистенции, это новая «наука побеждать», это идея фикс государственного масштаба. Что говорить, если научный руководитель отдела сетует на то, как бы так придумать, чтобы коллективный труд сотрудников был «продаваем», поскольку книге ученых нельзя рассчитывать на массового потребителя, потому именует его «проектом», иначе не купят, и предлагает излагать как-нибудь «попроще», а еще лучше, чтоб статьи «картинками» сопровождать.

Профанация в академических научных кругах – это свидетельство ‘этологического сдвига’ в самом обществе, и ехидничать по этому поводу не то что стыдно – безрезультативно: сформировался и отформатировался новый тип человека -довольно упрощенный в потреблении (достижений самого общества: только материальная сфера, то, что связано с поглощением на уровне инстинкта, не сознания) и простой для потребления (самим обществом). И что же это за преподаватель высшей школы, возмущающийся на экзамене нерадивостью студента, не могущего ответить на вопрос: «Что такое эстетика?», формулировкой хотя одной из многих, что ни своими сединами, ни регалиями не смог увлечь в космос своего предмета в конец обленившегося студиоза в течение двух семестров! Что же это за методика такая, исключающая харизму преподавателя, что лениво пеняет недотепе, который даже не почуял прелесть таблицы умножения гносеологических навыков, а мнется, жмется – не дает ответа и птицей-тройкой улетает на пересдачу. Профанация с обеих сторон образовательных баррикад, заметим, устраивает и тех и других, и третьих – самого заказчика: государство.

Профанация и безделие – вот смыслополагающие принципы ‘общества потребления’, сплошь состоящего из отщепенческого сословия, покинувшего свои «малые родины» и не укоренившегося в полисе (иначе, смеем сказать, отток из города в пригород по уикендам на фазенды был бы не так велик), но искореняющего то, что могло бы нанести вред массовому человеку – человеку толпы, – а именно, индивидуальный окрас. И потому структурно город изначально (если не всегда и только ради этого) выстраивался по этой оси координат – профанации и безделья. Отсюда и торговые ряды, парки развлечений, колизеи, лавки, менялы и прочее. Обилие магазинов в городе – это свидетельство все той же отщепенческой культуры, что жила и живет-добра наживает рынком, организуя выставки-ярмарки ежегодно, ежеквартально и раз от разу, и удовлетворяет спрос по первому требованию, которое, к тому же, провоцируется, ажиотируется, пролонгируется – и так бесконечно – ярмарочная карусель, что забыли выключить. Нижегородская ярмарка была меккой отщепенцев – с нее идут мегатуризм, мегамагазины и, собственно, мегаполис. Таким образом, в человеке с момента рождения стимулируется только тяга к власти – володеть-иметь, древнейшая в своей исключительности страсть (и Фромм не указка, а подсказка), поскольку «владеть» можно не только (и несколькими) людьми и террами, но и вещами (благо их сейчас много и разных, и пестрых, и неге послушных). Как-то подрастерялась, усохла-истлела, тяга к «дарению» – дарить, одаривать, жертвовать среди отщепенцев не модно. Приказчик Яшка «даром» ничего не делает – только услуга за услугу «выслугой», ибо слуге послужной список приятен: душу греет как Шарикову – «галстух» да полатей воздух терпкий. Отсюда и страсть к развешенным и разложенным грамотам, призам, дипломам в руководящих кабинетах – это та же выставка «достижений» и «ярмарка тщеславия», что продается, поскольку (как помнится) нужно продать себя «пока горит свеча» – и как можно выгодней. Словом, «дар» от Яшки невозможен – он может лишь «дать огласку», «дать звону», «дать стрекоча» иль, вариант, «дать строгача», «дать маху», «отставку дать», но не даром дать-отдать. Широта натуры не то, что не в почете, она не в крови – генами не предусмотрено.

Заметим, вся блогосфера в соцсетях (большая ее часть) суть не что иное, как разговоры-проговоры на заваленке: дискретно, с лузганьем семечек и молчанием, ибо всякий может время от времени убежать на перекус. Это треп не чем, как в свое время характеризовал Лотман мазурочную болтовню, обо всем на свете, непринужденно, необременительно, легко и как можно развязнее. Графоманство и логореизм с головой выдает всех ведущих переписку – это все те же перебивающие приказчики, кричащие брокеры, которым след не слово молвить, но выкинуть ярлык и вбросы акций совершить. Здесь не до «разговора из двух углов» (как помнится, вели Вяч. Иванов да Мережковский) при спешке да скудости формата переписки: случаются монологи, встречаются реченья комментаторов, но все снижено лексически и стилистически, идейно и тематически, с хромающей на обе ноги логикой, а грамматические ошибки возведены в ранг «доблести», – и потому, неграмотность остается по-прежнему основной «характеристикой» населения, поскольку в сеть выходят представители разных слоев, кланов, групп. Вывод даже на этом примере неутешителен: тяга к кинематографу и около-киношным сплетням-новостям как никогда востребована и ангажирована, поскольку «картинка» важнее смысла, что слагается из знаков буквенных и мелких, плоских, с листа да, что нередко, в майевтических потугах, то имеем тот «формат», что отщепенчество успешно привило: «аналитические статьи» о кино уже не пишут и растраченное уменье, что стало ‘кричащей немотой’, поскуливает междометьем неуменья. Вот, пример смеси французского с нижегородским, что стало распространенным явлением в масс-медиа: «Он оказался сам по себе таким конвертируемым» – так тележурналист «оценил» эстрадного певца, при этом даже не задумался, что выступает в роли брокера, по сути спекулянта, чем сейчас и занимаются по большому счету все коммуникативные стратегии, включая и масс-медиа.

Онлайн-обучение (дистанционное) приведет к дальнейшей профанации, если не сказать жестче, деградации – это откровенное выдворение субъекта, потенциально готового к открытиям, в замкнутость собственной квартиры – угла, если хотите, это сужение общественного пространства, за которое всегда боролся человек, начиная с полиса, это ограничение свободы проявления в строго закрепленном пропиской месте, это лишение гражданских прав на выход социум – не путать с соцсетью, незримой паутиной – питательной среде отщепенчества. И это не столько пожелание, сколько руководство к действию, Министерства Образования, что таким образом заявляет свои намерения (злонамерения) по дальнейшей «оптимизации» Науки  – методом «выживания-выдавливания» по новейшим лекалам. Лишение студенчества общественных площадок, коими всегда были университеты, профанируя и манипулируя сознанием сокращением программ, по сути дайджестом научных дисциплин, приведет и к профанации знания как такового – скрипач останется не нужен…

    Отщепенчество, по большому счету, это превращение в обслугу слоя, прослойки, касты населения, ранее этим не занимавшихся. Объяснюсь: Людовик XIV вполне изящно, не без капризно сложенных губ, превратил свою аристократию в отщепенцев, принудив их переселиться из своих родовых замков в только что отстроенный и еще пахнущих краской Версаль: новоселы располагались в смежных комнатах, тесноте, но зато они были на глазах короля ежеминутно, подносили и выносили ночной горшок, чистили платье, составляли меню, играли в карты, гадали на кофейной гуще – их более не интересовали дела в собственных имениях (где как правило были неурожаи и запустение), не заботили амбиции, но лишь внимание монаршего ока, которое нет-нет да и осыпало милостью и деньгами. Эта абсурдная ситуация для родовой знати, имела крепкую прописку в сознании многих поколений, ставших классом «рантье и менял» и совершивших в итоге революцию.

Думаю, что величина поступка вновь будет затребована, поскольку опять будет определять качество личности – давно ли у нас директора институтов покидали взращенные ими дома по собственному желанию? Некоторая публичность изложения обусловлена предметом данного исследования – отщепенца, объекта, работающего на публике и на публику.

Заметим, все шутки гротескного или сатирического содержания (и анекдоты в том числе) формируются на родном языке, иначе они были бы не достижимы адресатам, и остается только гордится соотечественниками: в этой области у нас все в порядке – а значит, выживем-переродимся. Вот какая шутка сопровождала запрет Государственной Думы на пропаганду секса: «Государственная Дума запретила пропаганду анального, орального и Навального», объединив одним аффиксом политического оппозиционера и карнавальный жест, поскольку область телесного низа всегда использовалась на карнавалах в качестве высунутого языка власти и ее иерархам. Думцы своим положением не просто обозначили предмет своего недовольства, но и расписались в ярости-глупости – отмена карнавального жеста (изображение, показ, демонстрация областей телесного низа) выразила не столько ханжеское неприятие границ телесного верха-низа, сколько признала свое поражение – собственной Глупостью, пообещав, что отныне будут караться любые карнавальные жесты в ее адрес. Словом, санкция не иезуитская даже, а невежественная, ибо обнажила, что этот департамент наводнили люди далекие от просвещения, – то есть король по-прежнему голый.

Реплика несколько в сторону от родных границ: почему китайцы являются и представляются гражданами экономически мощной державы, и, по сути, они «держатели» огромной собственной территории (без колоний), но смогли протянуть нити, если не натянуть паутину, влияния-владения на всю практически планету – товары китайского производства заполонили прилавки, дешевый труд и свобода от акцизов заставляет мировые корпорации открывать или переносить сюда свои предприятия, буквально поднимая китайскую экономику с колен культурной революции. Но китайцы – великие патриоты, причина этого, кроется, думается, в том, что трудолюбие и родной язык по-прежнему в цене, функционеры во власти (а они есть везде) не отменили ни «труд для всех», ни «знание иероглифов». По сути «любовь к отеческим гробам» явилась основой ‘развития науки’ в государстве. Наши «гробы» уносит паводок безумочности, беспамятства и тунеядства.

Посредственность отличает и выделяет «посредственность» себе подобную (ограниченную в эстетическом и этическом плане) среди прочих безошибочно и всегда отдает ее предпочтение среди прочих. Это еще отметил Мольер, заявив, что «посредственные люди» всегда окружают себя себе подобными. Надо признать, что это и есть эволюционный фактор. Ни один даже малый столоначальник, не потерпит подчиненного с более ярким оперением, большим размахом крыльев – Икары летят прямиком мимо вакансий. И следует предположить, что уровень эстетических и этических категорий, формирующих личность (то, что, собственно, является качественными характеристиками сознания), будет определяющим фактором человеческой эволюции – что-то наподобие антропологического кода, по которому люди находят себе подобных для размножения популяции и доминирования среди прочих: по духу, по степени интеллекта, такта (его отсутствию) врожденного или приобретенного, – все это качественные характеристики человеческих типов, которые описал в середине первого тысячелетия до н.э. Феофраст. Именно эти качества и будут влиять на ДНК, потому как «личностные особенности» (порядочность, лживость, неопрятность, болтливость, жадность, лицемерие и прочее) передаются по наследству. Отсюда следует, что отщепенчество явилось, по большому счету нашей «исторической смуты» и «революционных игр», следствием заброшенности, ‘разрыва поколений’, искусственной манкуртизации, «неокультурования» побегов (население младшее и подростковое) – своего рода эффект Маугли. Но то, что оказалось «нецивилизованным» с точки зрения интеллектуалов и эстетов былых «эпох просвещения», явилось ‘цивилизующим фактом с отрицательным знаком’, фактором риска отрицания: отречения от «положительного» прежде, «снижения» полярного сбоя температур – так подтвердилось, что цивилизация может иметь и уже имеет иные «качественные характеристики», причем коннотации этих «признаков» также изменены в обратную сторону: с минуса на плюс.

Гарвардский профессор Роберт Патном причиной роста вульгарности в обществе называет растущую социальную изолированность людей, считая тем самым, что исчезновение контактов межчеловеческих отношений, приводя к депрессивным состояниям (отчаяние, тоска, агрессия и пр.), формирует «вульгарность, дурновкусие современного человека».[13] Думаю, что можно и должно поспорить с таким выводом: как же именно эти «депрессивные состояния» – отчаяние, тоска и даже агрессия – не мешали не терять хорошие манеры, навыки «культурного поведения» ни Байрону, ни Лермонтову, ни Пушкину, ни Тургеневу, ни Камю, ни Мунку, ни Дали, – нет, пожалуй, ни одного художника, который не испытывал или не испытывает подобные «депрессивные состояния», но никто не мог бы их упрекнуть в «дурновкусии». И дело не в изоляции, поскольку именно творческий человек нуждается в ней более всего: самоуглубленность – это основа творческого процесса. К тому же, определенная изолированность существовала всегда: народы расселялись не только городами, ордою, по деревням, – жили и обособленно, а кто-то и в бочках, и расстояния между ними были не близкими и при отсутствии современных средств коммуникации, и войны они вели между собой, надо полагать, не из-за плохих манер. «Культурная традиция поведения» существовала в каждом обществе (большом, малом, цивилизованном, первобытном и пр.), передаваясь из поколения в поколение, она совершенствовалась и прививалась. Думается, что все дело в этой «прививке», или, если быть точнее, в ее отсутствии, что и создает, в свою очередь, эффект заброшенности, который и формирует «маугли» и приводит к манкуртизации (культурному беспамятству) – явлению, что разъедает общество, теряющее культурные ориентиры (по разным причинам). Поэтому отщепенчество как явление межкультурное, несомненно складывается в результате ненужности, заброшенностью одной культурной средой и непривитостью к другой культурной сфере, по сути, в результате обделенности любовью близких, ее лишения. Заметим, манкурты случались и в прежние времена и разных сообществах, но в целом общества, будучи разными по своему уровню развития, имели культурные коды, которые имели тенденцию к повышению, но не снижению, не скатыванию к вульгате, если тот или иной исторический период не был охвачен социальными катаклизмами, войнами, кризисами, социально-политическими пертурбациями, когда иерархия ценностей меняется и ломается этос поведения, выработанный веками и закрепленный культурными традициями (искусство, литература, народные промыслы и пр.), когда меняется полярность ценностей: минус скатывается в плюс, раскручивая маховик антимирья. Такие социальные «затмения» случались в цивилизации человечества не раз, но как любой период времени они имели свои сроки – начало и конец, в результате которых упадок сменялся расцветом или цветением чего-то другого, лучшего, худшего, но другого, возможно идеализированного, но направленного на улучшение, потенциальное развитие человеческих качеств, но никак не регресс, бегству-спусканию вниз, по наклону ли пизанской башни, либо по спирали вавилонского разрушения. Но сейчас произошел не срыв даже в «затмение», но скачок в антимир, мир с отрицательным значением всего ценностного. Очередной для цивилизации в общем, но качественно иной и широкомасштабный, охвативший страны как межконтинентальная лихорадка. Это как-бы жизнь небытия (бытие со знаком «минус»), которым охвачены современные отщепенцы, запрограммированные ли корпорациями на строгую иерархию и распорядок либо посаженные на нить опрощения рынком потребления. Это все ирреальные миры современной реальности, поскольку вопросы духовного и культурного развития человека сняты за ненужностью как атавистический признак.

Прецедент по «перепрофилированию» университетов и институтов для образования – «окультуривания», или иначе, культивирования менеджеров, то есть продавцов, иначе – приказчиков яшек и управленцев шариковых – тех логистов в сфере товарно-денежных отношений, все тех же Яшек, самим фактом своего переизбытка и фактической неустроенности, поскольку экономика страны зависит только от ввода или транзита «товара» через страну, тем самым детерминирует и ту «скрытую безработицу», что уже проглотила государственное устройство подобно раковым клеткам. К тому же большинство новодельных университетов (имею в виду российскую действительность), гарантирующих диплом высшего образования государственного образца не располагает университетскими кафедрами или даже аудиториями, не обладают Ликеем, собственно неким архитектурным сооружением или даже «пространством», с которым, собственно, и соотносится «осознание сопричастности» процессу образования, процессу смыслополагания, процессу развития герменевтических и рефлексиционных навыков, научающих в «системе противоречий» отыскивать выход и смысл в диалоге с учителем, – собственно альма-матер, которая и гарантирует и создает то истинное студенческое братство, что формирует «быстрых разумом невтонов» и что, создавая преемственность Знания, двигает науку. Учеба же в ново-сдельных университетах проходит, в лучшем случае, в арендованных помещениях, разбросанных по разным уголкам города, при частой смене преподавательского состава, а в худшем – это дистанционное обучение (по скайпу). Словом, получение высшего образования может напоминать игру в казаки–разбойники или партизанские вылазки «черных охотников», и успех в получении навыков будет зависеть либо от наставника и налаженных связей с ним, что коррелируется с задатками к конформизму, релятивизму и ренегатству, которые будут в этом случае только развиваться и укрепляться, или же кто-то понадеется на собственную «выносливость» и самостоятельность (и суждений в том числе) – тогда «нонконформизм» возможно и временно победит порочную дедовщину в «образовательной системе», но, увы, кратно и кратко.

Разросшаяся сфера высшего образования – по виртуальным каналам (рефераты, дипломы, диссертации) – в ассортименте и по сходному тарифу предлагают многочисленные сайты инета в избытке, снимая самостоятельность мыслеполагания – апофетически, без родовых потуг – сразу же, словно удаляя мозжечок, создавая прецедент «аберрации сознания», как в случае с Шариковым. Это страшная бессмыслица: готовая научная работа «под ключ» исключает всякую работу Сознания того, кто надеется это «сознание» получить вместе с дипломом, оплатив купчую, – совершенная сделка не сотворит Сознания, поскольку товар эфемерен: он висит в ноосфере, не покидая даже стратосферу. И поскольку уровень таких работ невысок, не глубок и как мыльный пузырь лопается при первом вдумчивом на него взгляде, то есть оказывается посредственной, не конгениальной, даже не интересной и скучной от вторичности выводов и шаблонности суждений, то есть плохо написанной даже «за деньги», ибо создают ее такие же посредственности «под копирку», штампуя себе подобных, как правило воруя чужие смыслы-идеи, – словом отщепенцы, которых привлекает ‘выгода от сделки’, а не сам процесс научных изысканий, иначе сам «процесс» – рефлексия, анализ, научный поиск – давно бы переформатировал огнем своих эйдосов любую посредственность, ибо нет неталантливых людей, есть только заброшенные, наградил бы понятием-пониманием «благого поведения», вернул бы утраченную в детстве способность различать положительные и отрицательные коннотации.

Итак, отщепенцы, как кочевники, расширяют границы поиска, вытаптывают прежнюю культуру, ибо не видят в ней пользы (выгоды), а необходимость отрицают, и, как «черные охотники», вводят в человеческие отношения запрещенные приемы поведения, что отметают ранее установленные (той же культурой) нормы и правила, вводя свой этос поведения, которым облагают всех как штрафом или как «вредными советами», которые следует всем соблюдать безукоризненно, чтобы остаться в корпорации и на хорошем счету, словом в системе под названием «Мы». И если вначале это может восприниматься как занятное балагурство – эдакое «опрощение» – игра «в Балду», снижение как «фронда», то скоро оказывается той шагреневой кожей, что прилипает к скелету, что с легкостью формирует из подавляющего большинства  – Пер-Гюнтов, которым внушили, что им все позволено, которым ничего не хочется, кроме удовлетворения плоти, но которые помнят только о выгоде – главное, найти ее и завладеть как ланью. Словом, отщепенчество форматирует под себя «городское пространство», внедряясь в «сферу науки и образования»: включая принтер шаблонности и лишая студентов «сократического диалога» – и в этих обстоятельствах ‘купли-продажи’ город предпочитает строить торговые центры, но не университетские городки.

Лужники – бывший стадион – место соревнований и тренировок олимпийского резерва, символ агонального принципа жизни, потом торжище 90-х годов, стихийный рынок, сейчас как огромная ‘агора без права на свободу’ заброшены, оставлены за ненадобностью и как «пустошь», съеденная саранчой, пугает своими размерами зияющей бездны. «Общественное пространство» для занятий спортом растоптано кочевниками-спекулянтами, приведено в негодность сменой ценностной установки с «общественного блага» на «личную выгоду»: лотошники перекроили топос стадиона, вульгаризировав по сути храм (спорта). Территория сначала вытаптывается, потом зачищается, оголяется, уподобляется «пустырю» (либо буквально, либо фигурально), поскольку все значимые ранее смыслы переселяются в «андеграунд» – на отрицательный уровень (под землю, как бы к праотцам, иль в небытие, что становится новым способом бытия) – устраивать торговые ряды никакому Третьякову или Елисееву и в голову не пришло бы, и дело не в экономии городского пространства, – а в ‘скручивании’ его и «погребении» его, как бы выворачивании наизнанку, придания ему статуса «зазеркалья».

    Мегаполис ‘новых отщепенцев’ выстраивается не по принципу греческого полиса (даже не средневекового), который должен  бы обеспечивать себя сам ремеслами, собственностью, гражданами, что находятся в системе территориальной и производственной взаимообусловленности, – а по образу и подобию орды – расплющенного ‘лагерного поселения’ с бюрократическими мостами и перелесками, которыми словно плющом сковывает разросшееся праздное население, ибо не способно обеспечить всех работой, ибо работа – это процесс создания материального или духовного, но «блага», однако гарантируя занятость в «сфере обслуживания» самой орды – служилых, чиновных людей, которыми становятся (и здесь не обходится явно без насмешки бога), как правило, именно отщепенцы за их приверженность к компромиссам.

«Света из Иванова» – яркий пример современного отщепенчества. Прямая речь, переданная журналистами Собчак и Гладилиным, исчерпывающе рисует образ новейшей Фроси Бурлаковой, но только не желающей трудиться и совершенствоваться, – общественная реакция была настолько бурной, что ее тут же взяли на НТВ, тем самым обнажая «коммуникативную стратегию» власти по «всеобщему опрощению». Как и в веке 19 и 18 речь остается главной характеристикой таких персонажей, им не нужно даже говорящих фамилий (как правило, они и рекомендуются неполным именем – без отчества), но собою они уже заменили ряды современных маниловых.

Почему Библиотеке Траяна не мешало соседство с рыночной площадью в Древнем Эфесе? Может быть потому, что все имело свою ценность и смысловую наполненность, все было в равной степени важно гражданину древнего полиса?

    Кочевники (кочевые племена) издревле занимались той сферой человеческой деятельность, которую сейчас называют логистикой: установление и управление торговыми отношениями или прохождением товара по артериям межрегиональных путей. Они занимались охраной и менеджментом всего экономического процесса, что происходил в степи когда-то на протяжении веков. И если соблюдая принцип кочевья, они вытесняли «другого», то тем самым следовали бюрократически-охранительной системе управления своего племени, совершая своего рода сервисное обслуживание гражданского населения для продления благополучия и жизнедеятельности, предоставляя угодья, пастбища, чужую инфраструктуру. Можно сказать, аналогичным образом опричная рать городского мера, развернувшего свой бюрократический шатер над златоглавой, устроила свои тараканьи бега по улицам и бюджетам полиса, растягивая его до пределов мегаполиса, искусно раздувая кочевой стан, впуская «иномирье» регионов и сворачивая производства в угоду торговым рядам.

Как мне думается, мы вышли на новый виток ‘цивилизационного развития’, характерного для всего человечества, когда «смыслоопределяющая тяга» иссякла, ибо сама ноосфера сократила промежуток между Эйдосом, пущенным в небо, и стрелами, хлынувшими оттуда в ответ при каждом взгляде в облачное зазеркалье, то есть мгновенным поднятием транспондерами и адептами той и иной идеологии какой ни было приметы человеческой трансформации, блика общественной мутации. Эффект «обратной связи» с ноосферой сейчас происходит мгновенно, и потому выстраивать аналогии и мосты аллюзий для собственных рефлексий стало удобнее, лишь бы сохранялась потребность в такой «архитектуре» для современного индивида, живущего под катком «потребления» в расплющенном кочевье мегаполиса.

В былые годы (столетие и еще десятилетие назад) художники, поэты, писатели, философы, ученые, осмысляя свое время, могли и прозревали будущее: предвидели и направляли технический прогресс, развитие мысли в обществе, то на сегодня такая жизнь с подсказки легкокрылой музы нам не гарантирована, – видимо, человечеству все же требуется повзрослеть. Перейду к аргументам из моей практики: я занимаюсь осмыслением художественного произведения, что в конечном итоге выливается в осмысления – общегуманистские – тех явлений и происшествий, которыми наше общество спеленуто, включая поиск исторических закономерностей, этнические параллели и пр. Проблему собственной диссертации я сформулировала в 1997 году, объяснила механизмы «гротескного сознания» к 2003 г., пустила в плавание свой концепт под кандидатским флагом только в 2004, но научное товарищество (в середине нулевых) довольно скептически воспринимало мой концепт, оскорбляясь заодно сравнением 90-х гг. с «карнавалом» по общим характеристикам, и революционной ситуацией в частности. Это сейчас примеров «гротескного сознания» художественная сфера предоставила превеликое множество, а раньше я, как хранитель древностей, собирала эти артефакты десятилетие и теперь, с точки зрения научной основательности, которой так гордятся представители «естественной ветви» науки, мой эксперимент «наблюдателя» увенчался корзиной подснежников в декабре – ‘оптимизацией науки’, но вначале было три столпа: на трех беллетристических шедеврах: Платонова «Чевенгур», Олеши «Зависть» и Булгакова «Собачье сердце» – была явлена ‘сублимация беды’, поскольку писатели «гротескного видения» прозрели суть будущей проблемы человечества – она в «деградации человека». Ее видели-прозревали Ортега-и-Гассет (феномен человека-массы), Л. Гумилев (теория пассионарности), С. Капица (парадоксы численности), описывали симптомы будущей лихорадки, вооружая общество знанием и надвинувшейся антропологической эволюции. Но судя по тому факту, что карнавальные жесты «протеста» самим обществом воспринимаются (большинством) как «экстремисткие выпады» (что верно лишь как метафора) и что не позволительно гражданам выражать свое мнение даже на языке «карнавала» во время карнавала (что всегда и во все времена не возбранялось), следует констатировать, что обществом утрачена способность объективно мыслить и с точки зрения «диалектического материализма» и «субъективного позитивизма», художественно преобразовывать действительность, осмысляя и осмеивая ее, тем самым отмечая отклонения в «законах и канонах» общества, связь времен рвется все чаще и узелками не восстанавливается уже, настали иные времена – темные, как охарактеризовали бы историки и филологи, «студеные», добавили бы лирики, поскольку стало возможным невежеству изменить этос поведения в обществе, и, ворвавшись на заседание старейшин, воссесть новейшим ‘жречеством’. Революция свершилась – она в «человеческой деградации».

Большинство докладов этого конгресса о «воинственности» наших дней, а между тем о «воинственности» любой стратегии предупреждали и Гомер, и Плутарх, и Ксенофонт, и Платон, и Страбон и др., – но человечество упрямо «науку о безопасности» превращало в «науку побеждать», и теперь ученые только вопрошают: откуда такая агрессия, неизбывная ксенофобия, всплески вооруженных конфликтов, спровоцированные, заметим, поиском идентичности в «системе глобализации». Ведя поиск ответов в области гуманитарного знания, ученые расширяли ‘горизонты познания’ каждому, кто окунался вместе с ученым в проблематику, которую он поднимал, рассматривал, каждый раз встряхивая грязь и пыль веков, аллюзий и ремейков. И сейчас Культурологии, как даме междисциплинарной, попавшей под обаяние педагогического практикума и, думаю, порядком подуставшей от его оков и хозрасчета, остается только в качестве релаксации (что-то наподобие практического домоводства) дать «определения» историческим и цивилизационным процессам, что вброшены в общество из той же ноосферы как «реакция» на непослушание и нежелание взрослеть. Инфантилизм общества возможно рассматривать как вирус, который провоцирует и создает благоприятную флору сама ‘бактериальная среда’ общества. Но культурологам дозволяется только наклеить уже готовые, клишированные, ярлыки, как тем мартышкам, что поручали клеить почтовые марки (горькая, но точная аллюзия с сентенцией из фильма Рязанова «Гараж»), – где «марка» это ‘фиксация уже произошедшего’, без «заглядывания» в будущее, без «философского осмысления» и не-прозрение. Заметим, даже писатели охладели к жанру «фантастики»-уровня Бреэдбери, Уэллса, Чапека, Франса, Лема, Стругацких, и если же и возникают произведения   футуристические, то все они похожи друг на друга миметически, являясь сиквелами и приквелами «звездных войн», являя собой яркие образцы «повторения прошлого», словно азбучные картинки они мигают перед глазами, но «осмысления» происходящего с человеком не дают: вопросы, которые будоражили бы и будили Сознание реципиента, не виснут чайками к финалу, поскольку «поцелуй в диафрагму» как сладкая конфета снимает любое мало-мальское напряжение мысли. Удобство «восприятия» («ужасное» из категории эстетической перешло в разряд пугала – фрика, отчасти шута) лишает человеческий организм определенных мыслительных упражнений, необходимых для роста и развития. Потрафляя инфантилизму, мы вольно или невольно развиваем ‘атавистические тенденции’ – веками приобретенные навыки и способности могут (где-то уже) быть забыты и стерты человеком из собственной памяти. Терракотовые армии нового отщепенчества достаточно многочисленны, воинственны и агрессивны, и самое худшее свойство, которым они обладают и которое используют уже как пращу, это отсутствие чувства юмора: они мрачны, демонизированы религией (скорее оккультизмом и ересью), и высокие границы Смеха им не доступны.

Миграционные потоки, трансформации городского пространства и ‘устройство запустения’ иль «котловинных дыр» (Платонов), постмодернистский хаос с его равнодушием и бездельем (Олеша), собственно «воцарение отщепенца» в условиях культурной толерантности (Булгаков) – все это было предсказано русской литературой в 20-х годах XX века, то есть на поле беллетристическом, научные откровения филологов последуют следом, так сказать экспериментальным путем, когда «экспериментатора» насильственно погружали в иную, становящуюся исследовательской, среду, ввергая в водоворот репрессий, и, может быть, благодаря ему – катастрофическому иномирью «тюрьмы и каторги» – Бахтин, Гумилев, Пумпянский, Лосев, Лихачев обогатят мировую науку открытиями и глубинными «осмыслениями» процессов человеческого существования. Прививая себе оспу можно добиться оглушительного успеха, но время стирает аплодисменты – и эпидемии уже не лечатся – секрет вакцинации забыт. Действительно заниматься прогнозированием стало отчасти невозможно: уже сейчас, являясь свидетелями «социальной катастрофы» – ‘оскудения человеческого разума’ при довольно высоком развитии технического прогресса, ученые утрачивают способность приподниматься над своей исследовательской площадкой, создавать для своих выводов нишу «остранения», возможности ухода в смежные пространства иных наук, с тем, чтобы пробить гордиевы узлы проблемы урбанистики и ‘культурного обнищания’, найти причины и ликвидировать очаги поражения. «Ценностные установки» как дорожные знаки изменили маршруты движения для пер-гюнтов, родства не помнящих, и для тех, кто может их наблюдать, ими не являясь…

Тему своего доклада я сформулировала за полгода до «выступления» и это время подарило мне массу аргументов и яркого иллюстративного материала вынесенному в качестве рабочей гипотезы определению – «Отщепенчество как цивилизационная модель мегаполиса». Какой же звонкой пощечиной, если не ударом розги, позвучало сообщение от правительства государства о роспуске Российской Академии Наук и реорганизации ее в ‘орду несовершеннолетних образованцев’ – «успешных менеджеров в области купли-продажи знания и оказания образовательных услуг». Но этот «продукт» – знание – следует еще создать, а не включая принтер, воспроизводить резервные копии. Выталкивая жрецов на панель, принуждая сократов к чаше с цикутой, при этом обязав всех инженеров забелиных торговать спичками (боюсь, что мои аллюзии уже не всем понятны в виду образовательных же пробелов), Отщепенчество, захватив власть в государстве (уже даже не в мегаполисе), освободило всех в одночасье, лишив даже возможной сатисфакции – «Неча на зеркало пенять, коли рожа крива!» – так теперь бросается вдогонку нищей интеллектуальной братии после диссертационных и ваковских скандалов всякими шариковыми и присыпкиными нашего чудовищно нестабильного времени, и оттого стабильного «противостоянием культур». Действующие лица современного абсурдистского спектакля бытия видятся гротескными, потому что мы еще видим и ощущаем мир в трагикомических тонах, осознаем «дихотомию» ее смыслов и знаков, но действительность такова, что представители «отщепенческой культуры» – новая поросль, наше «племя младое» и, увы, нездоровое, придя на смену, не видит ‘искажений’, ‘смещений в понимании’, «антропологические изменения» принимаются за норму, и все оттого, думается, что вместо образности и иносказательности сказок Пушкина и Андерсена они внимали прямотолку «постмодернистских Смешариков» тех филологов, что бросились в нишу «детской литературы» для зарабатывания денег. «Вредные советы» Остера послужили ориентиром для создания нового жанра и изменили «лицо» растущего читателя, поскольку они обернулись ‘несварением смыслов’ – поколение, пришедшее на смену, отринув связь с прошлым (классическая литература), предпочло свою коммуникативную стратегию – кочевника и пирата, коим стих вреден и темен: крыла «двоемыслия» мешают как вериги ‘кочевому воинству’, лишенного всякого сомнения. С учетом стремительного темпа развития технологий, увеличения амплитуды революционного маятника нашей «диссипативной системы», имя которой Государство, бифуркации участятся и можем застать настоящий взрыв, в котором увидим реальную смерть цивилизации, которой вскормлены и в которой жили и творили, но, очевидцами агонии которой станем в силу же «цивилизационных правил» и принципов – Образования и Культуры. Мы заложники цивилизационного поведения. «Упадок» приходит вместе с «прогрессом» и, как правило, благодаря ему и так уже было в истории человечества не раз. А если мы предупреждены, то мы вооружены. Я не призываю к бою, но лишь – «перестать казаться», а стать летописцами в надежде, что наши мысли сбережет ноосфера, как было также не раз в истории человечества, а возможно кое-где и какой-нибудь носитель информации, и лет через триста на новом витке возрождения их встряхнут и перечтут те, кто будет восстанавливать «связь времен» в очередной раз.

«Новое племя» предпочло разъять предмет на «сак» и «вояж», как дикое чевенгурское племя в романе Платонова. Писателя земли русской давно нет, но его продолжают выставлять утопистом, практически фантастом, а между тем, он описывал реальность, его окружавшую – постреволюционную Россию, и мы, читая его, осознаем, что все повторяется как в дурном сне, как дурная бесконечность (я повторяю лишь то, что было написано мною больше десяти лет назад в моей диссертации). Платонов явился не только образцом гражданского мужества, примером «профессионального долга» (мелиоратор и инженер), но и той вершиной сказительного мастерства, которая посредством языковых игр в «сократическом диалоге» с воображаемым читателем (поскольку понимал, что его никогда при его жизни не напечатают) разъяснял антропологическую суть всех «социальных конфликтов». Это та Фудзияма, на которую следует равняться любому, взявшему в руки перо. Но поскольку Кассандре первый кнут – а так решают боги – то пророков не слышат, их зачисляют в юродивые (так было с Платоновым). И даже несмотря на старания этнографов, что могут восстановить годы жизни, зафиксировав морщинки и ссадинки предполагаемых ликов, все пророки будут, подобно буржуазии из романа «Чевенгур», сидеть на своих узелках здравого смысла островками зеленого мыса и ожидать повторного расстрела. Потомки, как правило, с пророками не церемонятся – высмеивают и не слышат, как и современники.

Слежка, шпионаж, провокация – это все из арсенала «черных охотников». Подлость и подлог возведены в ранг «нормы» отщепенцами нового поколения. Но, напоминаю, это не было “нормой” в системе древнего полиса – такое поведение дозволялось только на время отлучения от города (с выселением в пригород, лес и долы) на время «охоты», до получения гражданства, поскольку по истечении двухлетнего становления через пиратство и разбой, через инициацию «запрещенных боев», бывший черный охотник, становясь «гражданином полиса», обязан был забыть все свои неэтические «шалости» и жить по законам города: подчиняться, следовать этическим нормам и правилам, уважать других, почитать канон поведения древних.

 

Отщепенец ярко представлен в обширной «Человеческой комедии» Чехова, этот тип мог скривить губки и сказать: «Я тоже кое-что имею, так сказать». Вот эта «отделенность от других» – пошлая, вульгарная, однако осознающая свою особую ‘ничтожную значимость’, и оттого непомерного заносчивая и высокомерная к другим, иным, инаким, с другой культурой и мировозрением. При сложившейся оптимизации учебного процесса творчество этого русского писателя последней четверти XIX века изучается крайне поверхностно (для этого суждения не нужны соцопросы – довольно иметь детей), а при том изгнании культурологов из «высшей школы» ожидать выхода на авансцену общественной жизни более-менее просвещенного в области гуманитарного знания гражданина (человека) не приходится, между тем как литература 19-го и 20-го столетий (русская и мировая) примеров отщепенчества и его распространения – расширения популяции – накопила изрядно, но правила сегодняшнего «хорошего тона» диктуют, форматируя мировоззрение, а точнее визуализируя по образу своему, представители ‘промежуточной культуры’ – те «образованцы», для которых культура предшествующих поколений родного отечества, впитавшая в себя лучшие образцы и принципы русской культуры/литературы, вобравшей живые и мертвые струи мировой – через переводческую русскую школу, через сады Гесперид: образность музыки, живописи, пластики, архитектуры – вобрав и предлагая эолову арфу гармонического звучания –  для рождения и сплетения Образов Понятий, что ведут к взаимообогащению все виды искусств, со всеми вытекающими и омывающими этот термин реками и океанами рефлексий, феноменов, мета-тем и мета-знаков, – эта «культура» для них не в почете, ибо пуста как «дама с собачкой» – нелепа кисейной сложностью. На государственном уровне приветствуется и внедряется (насильно через ТВ, радио, зрелища) «массовая культура» – сниженная – культура народных масс эпохи ‘зарождающегося капитализма’, которая и была проанализирована: пропущена через линзы «остранения» писательским сознанием, и осмыслена как ‘культура  промежуточная’ – иначе, не доведенная до совершенства, – но именно эта литература отторгнута «всеобучем» сегодня – пущена под откос.

Стиль полуграмотной речи отличает, выделяя, отщепенца («мочить в сортире», «визгу много – шерсти мало», «рында вам будет»). Страсть к танцу (другие хобби – пустые и нелепык), увлечение фэншуем и исторической реконструкцией (турниры), а ведь «корпоративная культура» – это прежде всего ритуал, но своей органикой «прилипалы» она чует, что микроклимат «территории-пространства» не передается по интернету, и это чревато сектанством, а через него и сепаратизмом.

«Сенсация» реформаторов-отщепенцев воспринимается как «проявления космической глупости», по выражению профессора Преображенского, – ведь все ранее «непостижимое» достигается на законодательном уровне (депутатские проекты, реформы Образования и Науки, реновации и дестабилизация сознания). Так, развалить «систему образования» с двухсотлетней историей оказалось возможным в семь ступенек:

  • снижение творческой мотивации педагогов (минусовая зарплата);
  • подрыв авторитета педагогов (что напрямую зависит от п. 1);
  • бюрократизация учебного процесса (отчетность и никому не нужные учебные планы);
  • либерализация учебного процесса (превращение учебы в постоянный праздник конкурсов и смотров – зрелища вытесняют само учение);
  • разрушение интеллектуальной атмосферы (платность, снижение общекультурного ценза);
  • подбор руководящих кадров – гибких и хозяйственных;
  • маскировка учебного процесса – инновации и модернизации – реформами каждые 3-4 года – и образования как ни бывало: только «болонская система» и списанные рефераты.

 

Если существует теория струн, то допуская, что существует и теория резонансов (либо ее пора артикулировать), поскольку мой доклад тяготеет явно ко второй. Квант – минимальная частица, количество, на которое может изменяться дискретная по своей природе физическая величина (действие, энергия, количество движения). Авторы ‘теории резонанса’ предупреждали, что резонансным структурам нельзя придавать физические значения, так как они являются вспомогательными описаниям. Но … сама «теория резонанса» является системой, сходной со структурой молекулы, но не идентичной ей: молекула – наименьшая частица вещества, обладающая его химическим свойством. Квант обладает лишь бликом и отзвуком. То есть, квант – физика, молекула – химия, и, если сама ‘теория струн’ направлена в ноосферу, то ‘теория резонанса’ – на планету и проявляется во всем ее вещественном порядке и беспорядке – в ее Культуре, а значит и ее осмыслении. И если общество принять за ‘диссипативную систему’, то по теории резонансов «отщепенец» как трикстер, резонер и «взбалмошный эгоист» («Я не какое-нибудь имя существительное») будет подвергать «систему» бифуркациям, провоцируя кризис и, резонируя хаосом, будет процветать во всем вещественном ‘беспорядке’. Это та «отделенность» от других – пошлая, вульгарная, однако осознающая свою особую ‘ничтожную значимость’, – и оттого непомерно заносчивая и высокомерная к другим – иным, инаким, с другой культурой и мировоззрением, что как ‘хромой квант’ станет формировать и наполнять «молекулу мира»

В последнее время иносказание в научных кругах воспринимается в штыки, особенно остро реагируют на метафоры (одиночные или развернутые) – собственно на образную речь, витиеватость слога, при явной логике суждений, но без ставшего уже нормой диктата латинизмов с обширной суффиксацией на -ция, -ность и т.п.,  это оказывается избыточным явлением, словно лишняя виньетка, меняющая геометрический орнамент на растительный – как бы бегство из постиндустриального рая в средневековую не схоластику, но «мир труверов и трубадуров» – анти-рай, а значит, запретный, грешный, как «сад наслаждений» Босха, ад для всякого мышления. Явная и даже не скрываемая агрессия на такую речь, полную иносказного Смысла, вызывает в памяти жизненную трагедию А. Платонова, которого за иносказательность окрестили «юродивым» и определили таким образом место в иерархии соцреализма. Однако в своем докладе я предпочла использовать приемы метафорики с тем, чтобы избежать соотнесенности моих суждений и положений, вынесенных в заглавие, с инвективами, что могут задеть чье-либо самолюбие. Однако острота восприятия, проявленная непосредственно на заседании секции Х конгресса этнографов и антропологов России (03.07.2013г. в НИИ Киноискусства), выявила актуальность рассматриваемой мною темы.”

 

Весь доклад мне, разумеется, не дали прочитать – только то, что успела в оставшиеся 12-13 минут, – спикеру удалась все же роль «стрелочника на переезде» – диплом железнодорожника как никак! Но настоящие культурологи всегда Павки Корчагины – свой путь, свою узкоколейку, пролагают сами, своими руками, костями, теряя кожу вместе с шинелью, превозмогая отчаянным упрямством, видя цель и стремясь к ней, как Меджнун к Лейле: взгрызаясь в скалу и расчищая дорогу другим. Буквально следом за антропологическим конгрессом в том же 2013 г.  РИКом была проведена последняя конференция – она прошла словно поминки по Культурологии – участников было немного: региональные структуры притихли – весть о закрытии головного института разлетелась быстро, но руки никто не подал – все наблюдали издалека, как упавшего втаптывали в грязь. Файл об «отщепенчестве» оказался рядом с файлом моего выступления на этой итоговой конференции в Белых Столбах, где был еще живой В. Рабинович, и у нас с ним случился неплохой боевой скетч – практически про охлократию в науке. В память о той ‘тризне Духа’ предлагаю свою

 

Речь-панегирик ума(2013)

“…Кирилл Эмильевич очень точно выбирает иллюстративный материал для наших дискуссий, как вы знаете, и каждый тематический раздел сопровожден точным выстрелом в диафрагму. Так вот о языке. Я не случайно спросила Вас о воскресной «картинке»: я видела телевизионный репортаж, и, что называется, ментально-моментально – одним кадром, и она очень напомнила торжественность былых времен, времен имперских. Я дважды прослушала интервью сопредседателя этого фронта, чья речь не то, что оставляла желать лучшего, но она вселяла (и думаю не только во меня) уныние, и даже рождала страх, ибо мгновенно осознаешь, что это не лепет мальчика, но слово-брань – броня и бронь – высокопоставленного мужа, и что этим новоязом форматируются современные мозги, «пробуждается» молодое поколение. И в продолжение вопроса: чем и как обучают в современных вузах. На каком языке идет это обучение? Как формируют, кому выгодно – то есть, кто заказчик всеобщего опрощения, как подвергают ‘идеологическому клишированию’, как пестуют себе подобных, – снимают: пласт за пластом – лексический слой и многозначную кору родного языка. Все просто: школа уже давно хрома и одноглаза, изъедена молью ЕГЭ с начального уровня, высшая школа в орбитальных переходах на европейскую систему образования и думать забыла о каком бы то ни было «мировоззрении». А мы с вами здесь хихикаем по поводу политологии, политических дисциплин и что образование превратили в ‘сферу услуг’.

У Платонова в «Чевенгуре» есть такой персонаж, который страшно тянулся к новоязу, но никак не мог его освоить – Чепурный. На его столе лежал «Капитал» – незалежным краем, поскольку был неграмотен, но желание к формулировкам, иначе положениям марксистской верстки, имел страстное, видимо они поднимали его на божественный Олимп или еще куда. Так вот: Маркса он не читал, грамоту только постигал, и потому наперсником в секретарях держал Прошку Дванова, который ловко облекал словами ‘ментальные наития’ комиссара коммуны, и формулировал общие задачи коммунаров, и политику партии, и как быть с буржуазией, и с женщинами. Это еще одно малое отступление.

Итак, смыслы, к которым мы апеллируем явно и неложно, порою заблуждаясь, истину ища, надеясь общий жизни Cмысл постигнуть, на которых мы воспитывались, благодаря которым складывалось наше мировоззрение, не потускнели, но приобрели некий такой бурлескный, легкий флер, как бы муаровый сатирический подклад, что может быть и горек, и смешон, но за которым первоначала не видны и не ощутимы, поскольку спрятаны, испачканы, запутаны, размыты словно кислотной изморосью. Замечательна финальная сцена в фильме «За Маркса!» – яркая отсылка к правилу, что история всегда возвращается в виде фарса. Умирающий, только что зарезанный, директор завода, обнаружив, что у его убийцы нет креста, возопил не «За что ты меня убил?», а «Ты что, в бога не веришь?». Ужас реальной смерти героя перекрывается саркастической усмешкой от обнаруженной пустышки: от пустопорожних истин, переполнявших этого крепкого и красивого не-марксиста. Так ли уж красна его «смерть на миру»? Как оказалось, ценности его личности хватило только на воздушный шарик, что лопнул от стыда за героя. Итак, героя нет на сегодняшний день? Опять «поэма без героя»?

О том, что все поблекло, не тем светом светит, что мы ждем-пождем и дождемся ли «второрождения», замечательно говорил Вадим Львович (Рабинович). Очень хорошо и, как всегда, прекрасно и так точно, что всплывает-наплывает айсбергом Антоша Чехонте, призывающий ежесекундно «из себя выдавливать раба» и возрождаться. Увы, ренессанс, как и второрождение, откладывается, – поскольку всюду вот это вот зазеркалье: «Ты что, в бога не веришь?». Смыслы искривлены настолько, что порой мы можем только смеяться. Вероятно, все же нам уготовано возвращение «на кухни», «подполье» Интеллекта и ‘интеллигибельный подпол’, и, если они допустимы, конечно, в эпоху ‘скорбного бесчувствия’. Ситуация сложная, но я искренне надеюсь, что нахождение «своих» возможно. Царствие небесное Балабанову, спасибо ему за дары-подарки культуре нашей – его «высказывания» всегда были сочны и точны, и били наотмашь в глаз, сбивая с ног, и просветляли лаконизмом Смысла.

Возвращаясь к дисциплинам политическим, политкорректным и политологическим, отмечу лишь пару штрихов в «стратегии целеполагания»: к чему должно призывать и на каком языке должно обучать поколения? Какими силами это поколение можно вернуть в то русло смыслопостижения, из которого мы все вышли и продолжаем свои кругосветки. Думается, только через возвращение в Языку, что образа`ми Образ мира создает.

Время новой Империи пришло – нас обращают когнитивные технологии, новый отщепенческий новояз современных приказчиков, и возникновение очередного коммуникативного диссонанса неизбежно. Постмодернизм это и есть современный марксизм. Даешь, нью-Маркса! В продолжение сказанного замечу: к сожалению, нас окружают яшки и мы из этого «окружения» должны прорываться как безоружные и брошенные части Красной Армии в первые месяцы Второй Отечественной. В системе ‘эффективного менеджмента’ взращиваются только приказчики Яшки, которым совершенно не нужна ни «сиреневая ветвь», ни духовные ценности, однако требуется какая-то культурная составляющая фитюлька, желательно с темпоральностью, когнитивностью и прочей крайне невнятной «-ностью».

У нас – на Бело-Столбовом вольнодумстве – не принято баловаться домашними заготовками и, дабы не запускать руку в карман с вареньем, апеллирую к примерам близким и горячим. Вчера, когда мы беседовали, вся эмоциональность дискуссии была обусловлена тем, что все в нашей жизни и обществе очень печально, грустно, гнустно и невозможно, и тем, как мы переживаем эту трагическую безысходность и абсурдность бытия. Кирилл Эмильевич сформулировал, Вадим Львович попытался нас вдохновить, Анна Николаевна, т.к. она «в тандеме», вдохновляла также. И если сложить, вкусить и мысль свою умножить, то вывести можно следующее: единственное, что может подвести под регистр научной дисциплины саму Кавалер-даму – Культурологию – так это то, что она из волюнтаризма превращается, по зову сердца, в «волонтерство», тем самым обеспечивая культурологическим «инвентарем» ‘рыночный фундаментализм’, расползшийся по стране по слову-кичу-кличу партии и правительства ужами-гадами и дорожными картами, а саму «науку» трансформируя в туристический буклет. В общем-то не страшно и не ново, а, как всегда, – лучисто и лучинисто: от «лучины» светоч наш вышел, как и само просвещение. Но Просвещение всегда зиждилось на подвижниках, коих много не бывает, и потому, повторяю, узок наш круг, что было подмечено в первый день, а в заключительный – стало ясно как божий день. Поэтому остается только беречь зеленую лампу, тот же абажур, по-булгаковски сожалеть об опущенных шторах и упущенных душах, и это очень грустно, потому что культурное предзимье, что надвинулось на нас, а с ним и зима наших тревог, науки и искусства, пройдет лишь через три, четыре поколения, как обещают антропологи, прежде чем сиреневый куст опять возникнет. Ведь мы-то взрастились и распустились, когда он цвел и цветом опадал, источая ароматы вековых историй, и особенно печально наблюдать кругом это обращение-опрощение, и осознавать, что мы не нужны. Но так уже бывало – «темные века» тушили свет не раз, – поэтому в надежде остаемся и пребываем.

Покинувший нас Бузгалин обмолвился вчера, что у него лекция сегодня, и признался в том, что занимается, по сути, волонтерством. Ох, если бы желание экономистов и политологов занимать место волонтеров в Образовании и Просвещении не было бы столь велико, если бы не застревали они в пробках, торопясь с лекции на лекцию, не теряли бы волосы и нервы от спешки и недосыпу, если бы сели рядком да поразмыслили, – наверное, может быть, как-то само собой сдвинулся горюч-камень «смыслопостижения и целеполагания» Науки и общества – предмета и объекта «политической стратегии» Культурологии? Ну а нам, видимо, следует писать новую Энциклопедию в духе «новой Элоизы», если, конечно, она когда-нибудь будет востребована. Давайте соберемся…”

 

  1. P. S. из 2022 г.: Глупцов становится все больше: наукообразный практицизм и физика сослагательного наклонения вытесняет древние науки как основу смыслопостижения – зачем она нужна эта, по выражению нейрофизиолога Анохина, “какая-то философия – вилами по воде”? Подполье – наш удел, иль склеп. Что ж вы молчите, философы, историки, филологи! За какой Можай вас загнали? Раньше, покойный В. Межуев любил повторять на всех конференциях, что “культурология – не наука”, – стоило ему умереть, как на второй день прозвучало в ленте (причём, на посту его памяти – страница Института Философии РАН): “Философия – не наука”. Гуманитарии, Вы ждёте, что ваши коги будет считать сам господин Пеже и по количеству светящиеся синапсов выдавать ярлык на княжение в научных сферах?! И да, полгода идет военная спецоперация – что мешало запустить по ТВ и радио симфонии Шостаковича, не дожидаясь памятного 9 августа? Или концерты Рахманинова в Кремле провести вместо концерта Лепса? Именно «отщепенчество» вносит и разносит ростки и семена ‘исключительности’, на которой потом жиреет боровом и окормляется самодовольной паствой «Фашитизация культуры». Заявим также: программа искусственного интеллекта – ‘насильственная примитивизация Сознания’ – принуждение к блуду! Кому это нужно? – тому, кто платит за эти проекты, кому выгодно оглупление и опошление чужого народа. И легче перышка вопрос: не пора ли начать операцию по «денацификации русской культуры»?

 

 

[1] Чехов А. Чайка. Любое издание.

[2] Меньшикова Е. Р. Сполохи смысла: сингулярность Сознания. – СПб.-М.: Петроглиф, Центр гуманитарных инициатив, 2021. – до этого статьи: «Формула аструктурности Сознания», «Свингующее Сознание» и др., что печатались на страницах Credo New (2018-2020) – это ставшее расхожей фразой как идиома  мое определение и понимание «метафоры» – литературного тропа – приема высказывания.

[3] В. Шекспир. Макбет. Любое издание.

[4] Меньшикова Е. Р. Облачный полис Чумы, или категорический формуляр Воли. // Credo New, 2022, № 1.

[5] См. нашу статью: Credo New, 2022, № 2.

[6] Мы очень надеемся, что вопреки всему «коловороту» событий, предугаданному и описанному нами, книга выйдет в печати – мужества нашему издателю!

[7] Кинофильм  «Волк», реж. М. Николс, Голливуд, 1994.

[8] О них можно в нашей статье «Фиванская вражда» (Credo New, 2022, № 2), либо в «Облачном полисе Чумы» (там же, № 1), либо набравшись мужества и терпения прочесть самостоятельно – на сайте все явно и без прикрас – они не стесняются своей наготы.

[9] Я намеренно применяю кавычки, ибо это термины, что ввожу в научный обиход, но не чужие цитаты(!), поскольку именно система живого журнала (ЖЖ) и антиплагиата (в лице его русского резидента Пархоменко) отучила правильно: согласно русской традиции научного письма и письменного обоснования (сиречь философичности и прочее) – пользоваться знаками препинания, а кавычки среди них не менее важные, чем запятые, поскольку они помогают правильно расставить акценты  в письменной речи – они наделяют ваше изложение мыслей ‘смысловой аранжировкой’. Словом, «кавычки»  в русском синтаксисе это не «бросовая вещь» – которой только чужую цитату в свет выводить – нет, они нужны всегда, как соль на столе, чтобы тебя правильно прочли и заметили «главное».

[10] Сравните, что писал очевидец конца IV века: «Людей образованных и серьезных избегают как людей скучных и бесполезных… Даже те немногие дома, которые в прежние времена славились вниманием к наукам, теперь погружены в забавы позорной праздности…Иные боятся науки как яда; читают с большим вниманием только Ювенала и Мария Максимилиана и в своей глубокой праздности не берут в руки никаких других книг…» (Аммиан Марцеллин. Римская история. – СПб.: Алетейя, 1994. С. 37-38, 421).

[11] Из эпистолярной переписки с Abi Behar Montefiore – Assistant Director TSC’2022 – конференц-менеджер (Conference Manager Center for CONSCIOUSNESS STUDIES) мое сравнение восприняла как надо: как шутку – и мои тезисы были включены  в Программу конференции – они были точно по теме: о восприятии иммунитета – чужой «невосприимчивости». Замечу, вся переписка случилась буквально накануне начала военной спецоперации, и, благодаря американскую коллегу за «включение», ибо я опоздала с отправкой тезисов, ибо забыла, но тему написала еще осенью 2021, поскольку переключилась на проверку верстки новой книги, я вновь пошутила: лишь бы за это не посыпались «новые санкции». И что же небожители? Закивали как китайские болванчики, сказал бы Ганс-Христиан – следующий день был 23 февраля. Но мои тезисы не выбросили, а даже отпечатали в сборнике, и каждый день присылали ссылки для «входа» в «онлайн-режим» – вывод: язык говорения в науке и культуре очень важная вещь – основополагающая, истинная.

[12] Андреев Д. Л. «Роза мира» – М.: Мир Урании», 2000. С. 11.

[13] Robert Putnam. “Bowling alone”. (1999).

 292 total views,  4 views today